1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » Учтиво, с ясностью холодной...


Учтиво, с ясностью холодной...

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

https://cs9.pikabu.ru/post_img/big/2017/08/30/7/1504093590159061398.jpg

Участники: Александр Чернышов, Евгений Оболенский, Михаил Смолин (нпс), секундант Чернышова (нпс)

Время и место: Начало: Поздний вечер 20 марта 1806, объявление условий.
                                 
Дополнительно:  Завершение - время и место выберет противник

+1

2


Графу Александру Павловичу Чернышову, в собственные руки, где бы он ни находился.
"Сударь, наше знакомство сегодня оказалось весьма кратким, а гостиная уважаемого семейства не предрасполагает к объяснениям о допустимости вашего поведения в отношении известной вам особы. Поэтому, предлагаю продолжить беседу в любом другом, удобном для вас месте, в самое ближайшее время.  В этой связи, ожидайте моего секунданта, и прошу вас не стеснять себя в пожеланиях, потому что я заранее принимаю любые ваши условия, относительно выбора оружия.
Князь Евгений Оболенский, ротмистр Уланского, Его Высочества Константина, Лейб-гвардии полка."

Михаилу Смолину, Екатерининский канал, дом 2.
"Миша, здравствуй. Я уже в Петербурге, и нам надо срочно повидаться. Я планировал остановиться у отца в поместье, пока городской особняк не будет приведен в порядок, но внезапно возникло одно дело, не терпящее отлагательств. Полагаю, ты не откажешься принять меня у себя на пару дней? А еще мне требуется помощь, и никого другого, кому я мог бы доверять больше, чем тебе. Буду у тебя самое большее, через два часа, прошу, будь дома. Евгений."

Оболенский не рассказал Карпову о содержимом писем, отправленных, с его же, Карпова, нарочным, и в высшей мере внимательно выслушал его робкую просьбу, но на его намерение это ни в коей мере не повлияло. Распрощавшись с Элен, теперь, в маленькой комнатке, которую Мишель гордо звал своим кабинетом, и слушая возмущенные сентенции друга, мерявшего комнатку шагами и эмоционально жестикулировавшего на ходу, он как-то отстраненно удивлялся собственному спокойствию.

Нет, на его счету была уже не одна дуэль, эта была по счету четвертой, и он прекрасно знал, как глупо выглядит, когда некоторые молодые бретеры, в попытках прослыть бывалыми, утверждают, что  отправляются к барьеру чуть ли не позевывая со скуки. Даже привыкнув к риску, невозможно не испытать того ощущения провала где-то между сердцем и желудком, где словно распахивается незримая дыра, втягивающая в себя все окружающее, и оставляя тебя наедине с мыслью о том, что возможно ты делаешь свои последние шаги по земле.
Это чувство возможно подавить и загнать в самый дальний угол сознания, и давить каждый раз, когда оно попытается высунуть нос.
Его можно скрыть, утаить, даже от самых близких друзей, и казаться веселым и беззаботным, точно самое большее что тебе предстоит - это проиграть половину месячного жалованья в карты.
Но не испытать его - невозможно.
В разных обличьях, с разным ощущением, но инстинктивный страх не чужд ни одному живому существу, и даже на поле боя, взять хотя бы тот, самоубийственный и блестящий прорыв улан Константина через линии французов, каким бы ни был внешне геройским поступок, и какие бы мысли не доминировали в этот момент, как бы не било в голову возбуждением - холодный червячок, сжимающий внутренности, появлялся всегда, пусть даже и был забит потом другими, нахлынувшими чувствами.
А что касается дуэли, то для того, чтобы хладнокровно подставить голову под пулю, в тишине какой-нибудь полянки, и в присутствии лишь нескольких человек - требовалось  куда больше мужества, чем подхваченному общим порывом, нестись верхом в атаку, вместе с тысячей своих соратников. Готовясь и к третьей дуэли, как и к самой первой, Оболенский в свое время постоянно ловил себя на том, как учащенно бьется его сердце, как сухо во рту и каким тесным кажется воротник, и прилагал ощутимые и сознательные усилия, чтобы скрыть эти неизбежные признаки страха.

Сейчас отчего-то все было по-другому. И, хотя Смолин бранил его на сто ладов, взывая ко всем святым, и призывая их в свидетели того, что не было еще на свете такого дурня, который едва чудом выбравшись из могилы, в первый же день в столице хватается за первый же повод, способный в эту самую могилу его вернуть, Оболенский не мог понять собственного спокойствия. 

Нет, пресловутый холодок и пустота, ощущение отрыва себя от жизни и ощущение возможной смерти наличествовали, и были куда больше чем прежде. Гораздо больше, холод этот словно бы заполнял его целиком, и он же сообщал странное ощущение ирреальности просходящего, настолько, что даже почувствовать  инстинктивный страх, не получалось, просто потому, что он не ощущал реальным - ни себя, ни происходящее вокруг. То ли оттого, что провел так много времени словно по ту сторону жизни, ощущая себя скорее мертвым, чем живым, то ли оттого, что за много месяцев успел распроститься с любой надеждой на жизнь, и мысль о смерти настолко въелась в его сознание, что еще не успела вновь отделиться и разделить в его мыслях жизнь от небытия.

То ли оттого, что гнев на Чернышова был слишком силен, а Оболенский, в противоположность взрывающемуся по любому пустяку Смолину, словно бы леденел, когда злился, тем глубже и холоднее, чем сильнее была ярость.

Он не знал почему. Но наблюдал сейчас за собой и Мишелем словно со стороны, как со стороны видел себя в кресле с пустым бокалом, друга, прервавшего свое хождение и жарко жестикулировавшего с бутылкой в руке, из которой он все собирался налить им обоим коньяка, и никак не мог ощутить себя внутри собственного тела и попытаться посмотреть на это дело рационально, с позиции нормального живого человека. От этого ощущения было не по себе. Подумалось, что, наверное, именно так и чувствуют себя призраки, но ничего с этим Оболенский поделать не мог. "Кстати у призраков есть свои преимущества" - мысли ползли в голове с ленивой прохладцей скучной светской беседы - "Их ведь не пристрелить и не заколоть.  Весьма выгодная позиция"

- Да будет тебе, Миш. - наконец примирительно вставил он в монолог друга, с такой усталой  и почти виноватой улыбкой, что тот едва снова не возмутился - Я уже понял, какая я свинья, что едва вернувшись, и так далее.  Расскажи теперь, до чего ты договорился с Чернышовым и компанией. Сабли-шпаги-пистолеты? На скольких шагах, на каких условиях? Пожалуйста.

Михаил запнулся, выругался, налил себе полбокала, выпил в два больших глотка, скривился, лучше всяких слов продемонстрировав слово "Варварство!", выдохнул, налил еще, наконец сел, и принялся излагать.

+4

3

- Графа я застал у Скрябина, - Начал Смолин.
Упуская ту часть истории, в которой ему пришлось проявить изрядную настойчивость в поисках Чернышова, потому что дома того не оказалось, прислуга не спешила откровенничать с гостем, а самому посланцу хотелось исполнить поручение друга как можно скорее, быть может, совершенно напрасно. 

Граф Чернышов, со своей стороны, после всего, что произошло с ним в доме Карповых, полагал оскорбленным себя самого, а никак не все это лицемерное семейство худородных выскочек. Именно за собой он оставлял право поквитаться за нанесенное ему оскорбление любым желаемым способом. Письмо Оболенского, доставленное сначала в дом графа, а оттуда, - с новым посыльным, - к Скрябину, скользнуло в руки Александра Павловича посреди разговора, а вернее сказать, презанимательнейшего и весьма пикантного рассказа о похождения некой молодой особы. Прочитав записку, граф изумленно поднял брови, все еще не в силах до конца поверить в то, что тот странный, будто с креста снятый господин, ворвавшийся в его с Элен тет-а-тет, действительно, счел себя вправе судить происходящее и о происходящем, да еще и в чем-то его, Чернышова, обвинять. Что ж, по крайней мере, теперь он знает имя этого сумасшедшего: Евгений Оболенский, чего-то там ротмистр и князь. Князь, черт бы его побрал. Он что же, действительно, решил его вызвать?
- Что-то случилось, мон ами? - Хозяин особняка и пирушки, вернее, пирушек, потому что в доме Скрябина баловни петербургского света собирались часто и регулярно, превратив свои собрания в нечто вроде привилегированного мужского клуба для избранных, тронул замолчавшего графа за плечо. - Вы остановились на самом интересном месте. Ну же, не мучайте нас этим многозначительным молчанием, граф. Итак, девица сделалась пьяна, как дешевая актрисулька…
- Просим, просим, - живо поддержали слушатели.
Александр Павлович так же молча протянул приятелю записку.
- Подумать только, - протянул тот, пробежавшись взглядом по тексту.
- Ну и кого вы мне посоветуете?
- Раз дело настолько серьезно, то поручика Самохвалова, - мгновенно сориентировался Скрябин, кивая на статного офицера с лихо закрученными усами. Поручик слыл записным сердцеедом, по этому поводу часто стрелялся и рубился на саблях. - Юрий Михайлович, есть небольшой частный разговор.
Слушатели, разочарованные, отступили от Чернышова и двух уединившихся с ним мужчин, понимая, что продолжение пикантной истории по каким-то неведомым причинам откладывается.
- Я к вашим услугам, граф, - без колебаний согласился кавалерийский офицер. - Неужели это все из-за той самой хмельной девицы?
Он спрятал ухмылку и сделался серьезным, потому как Скрябин недовольно нахмурил холеные брови.
- Вы, поручик, обычно знаете все и про всех. Что это за ротмистр Оболенский, кто таков, что за человек?
- Признаться, не припоминаю, - разочарованно покачал головой Самохвалов. - Мне отчего-то кажется, что этот человек погиб под Аустерлицем.
- Уверяю вас, для покойника господин Оболенский был весьма резв, - желчно заметил Чернышов и задумался, припоминая осунувшееся лицо и не слишком уверенные движения заступника Элен Карповой. - Хотя, знаете, он и правда похож на мертвеца.
- Долгая болезнь? Ранение? - предположил Самохвалов. - В таком случае выбирайте сабли, граф, - безжалостно посоветовал он. - И вы без труда исправите оплошность, допущенную природой.
- Господин Смолин просит принять его, - сообщил Скрябину поднявшийся в курительную слуга. - У него неотложное дело к графу Чернышову.
- Что ж а вот и обещанный секундант ротмистра…

…- Меня уже ждали, секундантом Чернышова будет поручик Самохвалов. Он обещал подыскать врача. Вы встречаетесь послезавтра в шесть утра в Лесном парке. Пистолеты, с десяти шагов. Граф стреляет первым.
Он говорил кратко, да и чего рассусоливать. В конце добавил только, что Чернышов слывет превосходным стрелком. А о том, какую скорбную гримасу состроил поручик в тот момент, когда граф предпочел саблям пистолеты, говорить и вовсе не стал.

+4

4

- Вот и славно.  -  заключил Оболенский, отпивая из своего бокала. Затянулся дымом, вытянул руку с зажатой между пальцев сигарой, держа ее горизонтально, и принялся оценивающе разглядывать струйку дыма. Потом поставил бокал, и проделал то же самое с другой рукой. Левая ощутимо дрожала, а вот правая - почти нет. Повезло.
- Славно - повторил он, снова беря бокал. - А то до утра осталось не так уж долго, мы бы не успели выспаться. Я попрошу у тебя пистолеты, на завтра, боюсь я изрядно попортил себе руку столь долгим бездействием.

- А еще, скажешь, славно, что тебя не прикончат наутро же после объявления помолвки? - язвительно осведомился Смолин, не то все еще злившийся на друга, не то по инерции изображавший досаду. - Хоть денек проходишь в официальных женихах? И правда, велика удача.

- Негоже убивать человека наутро после объявления своей помолвки, друг мой! То не по-божески и не по-христиански,- нарочито менторски поправил его Евгений, задрав подбородок, и явно подражая тону отца Амвросия, наставника закона божия из Корпуса. Михаил прыснул запив смех коньяком, и больше эту тему не поднимали. 
===============

Оболенский, конечно, изрядно блефовал, изображая уверенность, в исходе дуэли, предвидя позорный провал, из-за многих месяцев, в течение которых не брал в руки оружия. Однако, не то пистолеты, которые Смолин оставил ему, уходя, были хороши, не то умение это было из разряда не тех, что забывается, но, после полутора часов тренировки на заднем дворе, вначале по бутылкам, потом, по медным "медвежьим" кружкам, он убедился, что по крайней мере, не опозорит себя совсем уж постыдным промахом.
Странным было то, что он по-прежнему даже не вспоминал о том, что Чернышов выговорил себе право первого выстрела, заботясь лишь о том, чтобы не промазать самому. Ощущение отрешенности так и не отпускало, и хотя холодок от мысли, что завтрашний рассвет может стать последним в его жизни, нет-нет да просыпался, куда сильнее была самоубежденность в том, что раз уж выстрел Шабо, и варварские манипуляции Ларрея его не убили, то, значит, кому-то там, наверху было угодно, чтобы он выжил. И навряд ли там, наверху, решили протащить его через все перипетии этих тяжких месяцев выздоровления и пути домой, только для того, чтобы почти сразу по прибытии уложить в гроб, в который, с тем же успехом, он мог лечь еще в декабре, и не причинять своему ангелу-хранителю столько хлопот.
Отдохнув и перекусив он написал Элен, извиняя свое сегодняшнее отсутствие потребностью в отдыхе, хоть и не поясняя с какой целью, а потом снова взялся за пистолеты, теперь усложнив задачу, стреляя по подброшенным в воздух мишеням. Хотя из десяти сбил лишь семь бутылок и четыре кружка, счел, в конце концов, результат вполне удовлетворительным, и, не дожидаясь возвращения Михаила, отправился спать чуть ли не в восемь часов пополудни, со спокойной совестью человека, выполнившего поставленную задачу.
=====

Утро 22 марта выдалось ясным и свежим. Ночью подморозило, колеса экипажа с хрустом разламывали корку на подледеневших лужах, которые вот уже неделю таяли днем и вновь схватывались ночью. Открыв оконце Евгений с наслаждением глотал знакомые запахи, которые, хоть и не являлись благовонными ароматами, но были так крепко связаны в его сознании с петербургской весной, что запах подмерзшего лошадиного навоза, лежалого сена, сырости с каналов, талого снега и березовых почек казался вкуснейшим нектаром, который, казалось, можно было есть ложками. Еще толком не рассвело, Смолин сидел насупившийся в углу экипажа, Оболенский же, в том самом, позаимствованном у друга запасном мундире, в котором ездил на оглашение помолвки к Карповым, выглядел изрядно посвежевшим и отдохнувшим, словно ехал не на дуэль, а на свидание, хотя где-то под ложечкой все больше и больше разливался тот самый, знакомый холод, замораживающий любые лишние движения и эмоции, помимо предстоящего действа.
И когда экипаж, свернув с дороги заскрипел колесами по скользкой, промороженной тропинке, ведущей к берегу Медного Озера, было впору вздохнуть с облегчением, что скоро все разрешится.

Ждать им не пришлось. Едва они вышли из экипажа, и Оболенский, в накинутом на плечи плаще отправился побродить по берегу, выискивая место посуше, а Смолин, притопывая на месте, дул на руки, чтобы отогреть их после дороги - раздался скрип колес, и по той же тропинке стал спускаться и другой экипаж, из которого и показались те, кого они ждали. Оболенский не стал подходить, и лишь обернувшись, щурясь от блеклого света восходившего солнца пытался разглядеть того спутника Чернышова, что был в мундире, любопытствуя, что за тип носит столь "говорящую" фамилию. Человек в черном, с чемоданчиком и непременным высоченным цилиндром на голове, такого любопытства не вызвал. Знакомых среди петербургских врачей у него практически не было, исключая гарнизонного эскулапа, а раз это не Ларрей, то и значения его личность не имела никакого.
Смолин же направился навстречу новоприбывшим.

+3

Быстрый ответ

Напишите ваше сообщение и нажмите «Отправить»



Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » Учтиво, с ясностью холодной...