1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Не раздобыть надежной славы, » Скажи мне, кто твои друзья (1803-1804, Франция)


Скажи мне, кто твои друзья (1803-1804, Франция)

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

Участники: Огюстен Шабо, Жозеф Кадудаль, Полина Белиль, министр Талейран и многие известные и не очень люди (Моро, Пишегрю, Реаль, Фуше и прочие в качестве исторических декораций)
Время и место: немного осени 1803, затем февраль-март 1804
Дополнительно: лейтенант Шабо думает, что давно порвал с прошлым и больше не имеет дела с роялистами-шуанами, но отделаться от прошлого бывает не так просто, как хочется.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-03-19 21:38:47)

0

2

Стояла ранняя осень 1803 года, и лейтенанту Шабо наконец-то представился случай наведаться домой. Дома, как такового, у него давно не было, но Бретань оставалась для Огюстена местом, где он родился, вырос, и куда он мечтал однажды вернуться навсегда. Но это «навсегда» случится когда-нибудь потом, в далеком и неопределенном будущем. А пока земля обетованная встречала своего блудного сына запахами океана, меда и яблочных пирогов, которые по осени пекли часто, щедро и по любому поводу.
Сначала он приехал в Сен-Брие и попытался разузнать, где могилы заложников, расстрелянных республиканцами в девяносто пятом. Как выяснилось, казнили так много и так часто, что для этого рыли рвы за городом на вересковой пустоши. Кто где и кого в каком году - понять было невозможно, просто на бретонской земле стало немного больше холмов. В задумчивости постояв какое-то время среди осенних трав, Шабо уехал в Монконтур, маленький городок, где башня Монье, - единственная, уцелевшая от когда-то величественной крепости, - так же, как и его сейчас, встречала возвращающихся домой крестоносцев. Где под старинными витражами в церкви Сен-Матюрен Огюстену когда-то дали имя и вручили господу под защиту и покровительство, и где все жители из поколения в поколение знали друг друга в лицо, а на чужаков, особенно на чужаков в форме по-прежнему смотрели хмуро и недоверчиво. Впрочем, стать своим было несложно: стоило только заговорить по-бретонски, и взгляды горожан теплели, древний язык был их тайным знаком. Дородная женщина в накрахмаленном чепце сдала приезжему комнату в доме, таком старом, что серые стены его сделались зелеными от разросшегося на них мха. Напоила молоком, накормила гречневыми блинами с яблочным повидлом, расспросила, что за нужда привела к ним гражданина офицера, и, деловито убирая с стола посуду, между делом посоветовала в Лоржский лес в мундире не ездить.
- Там что же, до сих пор кричат совы? - удивился лейтенант
- Отчего бы им не кричать, птицам никто не указ, - заметила бретонка. - А больше я вам ничего не скажу, даже и не спрашивайте. Сами решайте, как вам быть.
Шабо решил, что он не из пугливых, и прятать эполеты не стал.

Отцовская мельница сгорела десять лет назад, на ее месте вырос густой молодой лес, так что черный остов фундамента можно было найти, только если точно знать, где искать. Время было безжалостно к детским воспоминаниям Огюстена, словно вновь и вновь напоминая: забудь, все случилось, как случилось, прошлого не вернуть. Вот только он не хотел забывать.
Оставалось проведать всего одну могилу, но для этого пришлось свернуть с дороги в царство лесных троп. Они делались все уже, так что в конце пути Шабо шел пешком, ведя коня в поводу.
Люди уходят, тропы остаются. Вот и эта так и не заросла. Приметив пару сломанных веток, бретонец усмехнулся. Тут все еще кто-то бывает, может зверь, а может и нет.
Годы и дожди сгладили очертания рукотворного холма, где они с отцом, - тот еще был жив, он погиб позже, - похоронили старшего брата Шабо. Крест подгнил и покосился, шнурок на образке святого Гервея истлел и оборвался, Огюстен с трудом нашел его в траве, заботливо протер рукавом.
- Не печалься, Жюльен, сейчас все починим.
Пустив в дело саблю, он смастерил новый крест, установил на место сгнившего и вернул на место когда-то оставленного на могиле святого.
Потом уселся рядом, на траву, положив в ноги брату шляпу с кокардой.
- Ты даже не представляешь себе, Жюльен, в каких дальних и дивных краях я побывал…
Сидел, рассказывал про пирамиды, верблюдов, мамелюков, потом про Италию, Австрию… Про жизнь, которую один жил за двоих.
Сова ухнула где-то совсем рядом. И Огюстен удивленно вскинул голову.
Надо же, хозяйка не соврала ему.
Он никого не видел, но это ничего не значило, кто хочет остаться невидимым в лесной чаще, тот это сделает. Ну а совы - птицы ночные, днем помалкивают.
Шабо сложил ладони, прижимая к губам давно не нужным, но так до конца и не позабытым способом. Ухнул в ответ, вроде недурно вышло, чистый тебе филин. Права в офицерском чине и при сабле, но все равно недурно.
- Ты слышал, добрый человек, что опасно разгуливать в таком гнусном наряде Лоржскому лесу? - поинтересовался кто-то у него за спиной.
- Подумать только, - в сердцах буркнул лейтенант. - В Милане безопасно, в Мюнхене безопасно, в Париже безопасно, а в Лорже - нет. Вы же не убьете мня на могиле брата, «добрые люди»? Я не враг вам. Хоть и не друг, признаться, тоже.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-03-19 20:14:05)

+5

3

*Совместно*

Появившийся на поляне мужчина был типичным бретонским крестьянином. Таких вы встретите где угодно, и на пашне, и на рынке, и в таверне за кружкой яблочной наливки. Неопределенного возраста, но скорее старый, чем молодой, сухощавый, заросший, в неизменной темной широкополой шляпе и длинной овчинной безрукавке, вывернутой мехом наружу. Пахарь, ремесленник, садовник, пастух, повстанец. Когда за поясом длинный нож, за плечом - ружье, а на кутке нашита белая кокарда с красным сердцем, стало быть, повстанец, по-модному говоря, инсургент, роялист, шуан.
Шляпу он тут же снял, обнажив тронутую сединой голову. И даже перекрестился, отдавая дань мертвецу, покоящемуся в старой могиле под свежим крестом.
- Может, убьем, а может, нет, - заключил буднично, с интересом разглядывая незваного гостя. - Ты знаешь наши тропы, добрый человек. Говоришь на нашем языке и даже ведаешь совиные порядки. И все же что-то тут не так, что-то неладно.
Встань-ка, поворотись, дай людям поглядеть на тебя.
- Может вы, добрые люди, шли бы по своим делам и не будили лихо? - предложил со своей стороны Огюстен. Он по-прежнему ничего не слышал, а по опыту знал, что большой отряд не бывает беззвучным. Так что возможно шуанов тут не так уж много. Вроде и особых волнений в департаменте уже года три не было, неоткуда в лесах взяться армии, вроде тех, что собирали старые вожди. Как и их самих давно нет. Кроме одного, да и тот после поражения при Граншане сбежал в Англию.
- Из-за этой революции не осталось в молодежи никакого почтения к старшим, - укоризненно заметил шуан. - Я тебе, добрый человек в отцы гожусь, а ты не почитаешь наше гостеприимство.
- Оставь его, я его знаю. - Вмешался в разговор новый, молодой голос. - Это Шабо, сын мельника из Монконтура.
Узнавание было столь мгновенным и точным, что это уже попахивало какой-то чертовщиной. Поэтому Огюстен и вскочил, и обернулся без всяких понуканий, хоть миг тому решительно не собирался этого делать.
- Жуайон?! - воскликнул он потрясенно, как следует рассмотрев говорившего.
На самом деле молодого человека, чье появление так поразило лейтенанта, звали иначе. Жозеф. Они были ровесниками. И даже, если уж на то пошло, Огюстен считал себя на целых четыре месяца старше. В двадцать лет это уже не имело значения, но в двенадцать казалось жизненно важным, ведь кто старший, тот и заводила. Они оба были сыновьями мельников, только Жозеф, помимо всего этого сходства, - еще и братом главы католической и королевской армии Морбиана Жоржа Кадудаля. Как раз того самого, который по глубокому убеждению Шабо, должен сейчас быть где-то по другую сторону Па-де-Кале, в Лондоне или Эдинбурге, подле тех бездарных принцев, что все еще надеялись стать французскими королями. - Господи, что ты-то делаешь в Лорже?
Все его старые знакомцы, особенно Кадудали, были людьми достойными, мужественными и благородными. Подобными знакомствами смело можно было бы гордиться, если бы не одно «но». Все они стремились подтолкнуть Бретань к новому витку гражданской войны, порядком поднадоевшей в свое время нынешнему наполеоновскому офицеру.
- А ты? Что ты делаешь в Лорже? - вопросом не вопрос отозвался молодой роялист, но, бросив взгляд на могилу, понимающе кивнул. - Жюльен?
Он шагнул ближе к бывшему приятелю, и по его живому и располагающему лицу видно было, что Жозеф колеблется, подавать ему руку или пока повременить.
- Никогда не думал, что встречу тебя в этой форме, Шабо, - заметил он разочаровано. - Кто ты у них? Лейтенант?

+5

4

*совместно*

- Остался б с вами, был бы генералом? - безрадостно предположил Огюстен. - Лет в семнадцать. А в восемнадцать - как Жюльен, - он кивнул на холмик с крестом, не желая прямо говорить, что дело королевской католической армии - дело безнадежное, хотя именно это заключение вертелось у Шабо на языке. - Брось, Жозеф, наших в девяносто восьмом почти всех перебили, а я, знаешь ли, всегда был почтительным сыном, но никогда - роялистом. После того, как отец погиб, я сам выбрал то, что полагаю правильным.
Лейтенанту не нравилось оправдываться за то, в чем он не усматривал своей вины. Возвращаясь в Бретань, чтобы распрощаться с прошлым, он совершенно не ожидал, что прошлое настигнет его столь быстро и некстати. 
- В конце концов, бретонец может стать генералом и под трехцветным знаменем. Как Моро, например.
- Каждый живет своим умом, - Кадудаль-младший сосредоточенно отряхивал с темного сюртука несуществующие травинки, и ясно было: руки республиканскому офицеру он все же не подаст. Но последние слова Шабо про гражданина Моро внезапно вернули Жозефу сменившийся было разочарованием интерес к старому знакомому.
- Ты встречался с генералом Моро, Огюстен? - оживился он, вновь устремляя на Шабо требовательный взгляд темно-серых глаз. - Или просто слышал о нем?
- Встречался. Он произвел меня в лейтенанты три года назад. «И увел у меня женщину».
- Значит, ты сражался под его началом! - воскликнул молодой роялист таким тоном, будто оное обстоятельство могло примирить его с ненавистным республиканским мундиром, что носил соотечественник. - А я всего две недели, как вернулся в Бретань. Об этом мало кто знает. Но тебе, несмотря ни на что, я доверяю.
- Ну и зря, - вздохнул Огюстен. - Я, между прочим, присягал республике.
- И что же, присяга вынуждает тебя стать доносчиком? - натянутым голосом неприязненно осведомился Жозеф, вновь разочарованный. Он хотел многого, а главное, сразу, никак не желая смириться с тем, что время и обстоятельства меняют людей, и бывший приятель совершенно не жаждет возвращаться под старые знамена и становиться хоть чем-то полезным сторонникам монархии.
- Нет. Но в определенных обстоятельствах молчание делает меня изменником, - буднично пояснил Шабо.
Воистину они изрядно усложняли друг другу жизнь. Лейтенант не искал этой встречи, да и Кадудаль, если действительно желал ему добра, мог просто пройти себе мимо по своим партизанским тропам и по своим повстанческим делам. Ну, или хотя бы просто и без затей пальнуть из кустов, не вступая в долгие разговоры. Внезапная откровенность Жозефа не доставляла Огюстену никакой радости. Доносить на него он, конечно же, не станет, хотя бы просто потому, что не верит в возможность нового восстания в краю, изнуренном и обескровленном десятилетней гражданской войной. Но на кой черт шуанам Моро, почему Кадудаль появился в Бретани именно сейчас, а главное, один ли он тут, уже делается интересно. А не должно. Потому что любопытство погубило не только кошку, но и очень многих достойных людей. Ему, простому пехотному лейтенанту, ничего, решительно ничего не нужно знать о намерениях роялистов. Так будет безопаснее для всех.
- Давай просто забудем о нашей встрече? - предложил Огюстен. - Я желаю вам всем остаться в живых. Что бы ни произошло. Пожелай мне того же и отпусти с миром.

+6

5

*Совместно*

Кадудаль заметно колебался. Шабо ничуть не облегчал ему выбор этими неприятными разговорами о молчании, которое все равно, что измена, и присяге. Гражданская война к благородству и великодушию не располагала, участники ее часто перемещались из лагеря в лагерь и без колебаний ставили к стенке бывших соратников. Они с братом задумали великое дело, малейшая оплошность - и все будет потеряно. В этой ситуации глупо рисковать. И все же Жозефу было всего девятнадцать, он научился уже быть безжалостным к врагам, но со знакомыми как-то пока не выходило.
- Пойдем. Я тебя провожу, - наконец, определился молодой роялист, стараясь не замечать укоризненного взгляда своего старшего спутника. - До дороги.
Старый шуан предпочел бы разрешить вопрос более практично, благо до этой самой дороги отсюда было достаточно далеко и, что бы ни произошло, никто толком не услышит ни стрельбы, ни шума борьбы. Но тот непоколебимый авторитет, которым обладал среди повстанцев Кадудаль-старший, естественным образом распространялся и на его младшего родственника. Можно было поспорить с юнцом, за какой-то непонятной нуждой отпускающим республиканского офицера восвояси, но немыслимо - с братом Жоржа Кадудаля.
- Я иду один, - на всякий случай громко предупредил тот. И того, кто вышел с ним на поляну, и прочих, невидимых в зарослях.
Огюстену так и не удалось узнать, какими силами располагают шуаны в Лорже, - лес надежно хранил под своей сенью и имена, и лица, - и все ж он облегченно вздохнул, услышав «приговор» приятеля по детским играм. Погибнуть от рук своих, пусть и бывших, было бы обидно и неприятно.
Отвязав коня, лейтенант повел его под уздцы по лесной тропе, а Жозеф, как и обещал, зашагал рядом, сосредоточенно помалкивая.
- Спасибо, - через какое-то время прервал это молчание Шабо, сообразив, что первым Кадудаль не заговорит, этот подвиг ему не по плечу. - Спасибо за то, что решил так, а не иначе.
- Я же сказал, что доверяю тебе, - напомнил молодой человек. - Даже если напрасно. Если ты захочешь, проведешь «своих», - на этом слове юноша демонстративно скривился, - по всему Лоржу, по всем нашим тайникам и укрытиям. Не забыл, небось, что да где. 
- Не забыл, - признал Огюстен. - Но не проведу. Не захочу. Я ушел в армию, чтобы воевать за Францию, а не с французами.
- Может, и так. Надолго ты к нам? - Спросил Жозеф.
Ноги идущих утопали во мху, а вокруг было так тихо и торжественно, будто они, сами не заметив, перешагнули зыбкую границу миров и на тропе вот-вот появится мистический лесной народец, завлечет путников в свой хоровод и закружит в нем на сотню лет. А когда наваждение закончится, они окажутся в том счастливом будущем, в котором давно забыты все распри, революция, гильотина и бесконечная война.
- Нет. Уже нет.
Кадудаль не стал уточнять, отчего Шабо вдруг спешит поскорее вернуться на службу, Хотя не исключал, что это их сегодняшняя встреча тому виной.
- Где служишь?
- После отпуска буду в Парижском гарнизоне.
- Надо же!
Это становилось уже больше, чем случайным совпадением. И то, что судьба свела их в лесу, и то, что Шабо знаком с генералом Моро, и то, что служит в Париже. Все это могло помочь осуществлению планов роялистов, фортуна не предусмотрела только одного - нежелания лейтенанта им помогать. Видно предполагалось, что уж эту-то задачку люди в состоянии разрешить сами. Вот только Жозеф не имел представления о том, как именно.

+5

6

*Совместно*

Разговор не клеился, любой вопрос из прошлого напоминал о том, что теперь они по разные стороны незримой баррикады долгой войны, которая для Шабо уже закончилась, - что было, то было, - а для Кадудаля продолжалась. Впрочем, не только для него.
- Ты уверен, Жозеф, что твои люди подчиняются твоим приказам? - внезапно спросил Огюстен, когда тишина внезапно перестала быть умиротворяющей и сделалась тревожной. Где-то хрустнула ветка, суетливо вспорхнула вверх птица, повел ушами конь, к чему-то прислушиваясь. Рядом дорога, может быть там какая-то суета?
Роялист возмущенно сверкнул глазами, но обсудить послушание шуанов они не успели. Потому что среди тронутых первыми мазками осенней охры зарослей мелькнули трехцветные плюмажи национальных гвардейцев. А потом показались и они сами, требуя неподвижности, повиновения и документов, удостоверяющих личность.
- В чем дело, граждане? - позволил себе неуместную любознательность лейтенант. За себя он не слишком переживал, боевой офицер, не этим рекрутам чета, и с документами вроде все в порядке.  А вот Жозеф… Про Кадудаля Шабо ничего не знал, не знал даже, какое имя он сейчас носит, явно же не свое.
Неуместная мысль о том, как много жизней можно спасти, если отправить Кадудаля-младшего под арест, оказалась неожиданной даже для самого Огюстена. Если бы гвардейцы только представляли, с кем столкнула их судьба. Героями ведь станут, если схватят такого знатного «филина».
- Интересуемся, за какой такой нуждой некоторые граждане в лес наведываются, - ухмыльнулся молодой парень, возглавляющий патруль. - Грибы, ягоды, силки… Может, за дровами? Хороший мундир. Твой, али снял с кого?
- Не переусердствуй, капрал. Под арест пойдешь, - предупредил Огюстен, которому продолжение разговора понравилось ее меньше, чем его начало.
- Вот так прямо посреди леса и пойду? - Гвардеец продолжал улыбаться, но уже не так широко, как поначалу.
- Зачем в лесу, в городе. Вы чьи? Из Монконтура? Из Сен-Брие? Кто командует гарнизоном?
Можно было договориться и по-хорошему, но Жозеф… Пока разговор не зашел о нем, разговор нужно было прекратить.
- Вопросы тут задаю я… - буркнул капрал.
- На каком основании? Потому что с тобой патруль? Вопросы задает старший офицер. Ты в армии, или на танцах?
Завладев стратегической инициативой, бретонец сунул под нос национальному гвардейцу свой мандат.
- Я лейтенант Шабо, пехотный полк парижского гарнизона. Вот это подпись Преваля, моего полковника, это - дивизионного генерала Брусье, военного коменданта Парижа. По приезде я отметился в двух комендатурах, если у твоих командиров будут ко мне вопросы, они знают, где меня найти. А за сим круго-о-ом. И шагом марш заниматься делом.
Услышав команду рекруты привычно вытянулись. Потом удивленно переглянулись, и, на всякой случай, снова вытянулись.
- Прошу меня извинить, граждане, - пошел на попятный капрал. - Однако места тут неспокойные…
- С этим мы сами разберемся, - заверил его Шабо, невозмутимо дожидаясь, пока гвардейцы ретируются на дорогу.
- А мундир - это неплохо, - тихо заметил Кадудаль. Если он и испугался опасной встречи, то не подал виду. Наоборот, в глазах шуана появилось какое-то странное выражение. Признает его старый знакомец или нет, но ничего он еще для себя не решил. Если бы решил, то республиканцы уже тащили бы арестованного роялиста в город.
- Подождем? - спросил он.
- Чего?
- Пока граждане уберутся подальше. А я пока письмо напишу.
- Хорошо, давай подождем.
Огюстен погладил коня и даже скормил ему несколько пучков придорожной травы, покуда Кадудаль, присев на поваленное дерево, что-то писал.
- Ладно, Жозеф похоже они не вернутся уже. Поеду я, а ты впредь будь осторожнее.
- Обожди. Я подумал… Ты ведь едешь в Париж, Шабо. Может, отвезешь кое-что моим друзьям?
- Мне кажется, ты что-то про нас не понял, - вздохнул лейтенант. - В Париж я ничего не повезу. Мы встретились случайно, я рад был тебя повидать… И все, Жозеф. Все.
- Как ты думаешь, что подумает этот твой полковник… Прости, забыл его имя, если узнает, как ты прогуливался по Лоржскому лесу с братом Жоржа Кадудаля?
- Что?!
Бретонцу понадобилось время, чтобы осмыслить и сам вопрос, и открывающиеся за ним «перспективы».
- Ты хочешь сказать, что донесешь на меня?
- Только если ты не выполнишь мою просьбу. Но имей в виду, у этой истории теперь хватает свидетелей, патрульные все подтвердят, мне кажется, они хорошо тебя запомнили. Особенно капрал. Начнется разбирательство, прокатишься в Каенну, или куда там ваша республика ссылает военных преступников. Я слышал, там свирепствует малярия.
- А может, мне просто тебя убить? - процедил Шабо. - Окажу неоценимую услугу родине…

+6

7

Эту возможность Жозеф не предусмотрел. Самое время было огорчиться, что его люди все же подчиняются приказам.
Он покосился на саблю на поясе у лейтенанта и картинно развел руки, демонстрируя, что оружия у него нет. Нетипично для шуана, но зато спасительно, если попадешься. Декрет о том, чтобы вооруженных инсургентов расстреливать на месте, так и не отменили, хоть кровавый террор якобинцев по утверждению правительства закончился уже десять лет как. Где-то закончился, а где-то и нет.
- Давай, - предложил молодой роялист бывшему приятелю, нехорошо и некстати разозленному. Будь он постарше, знал бы, что сомнения, подкрепленные угрозами, никогда не разрешаются в пользу угрожающего. Но в свои девятнадцать просто недоумевал, куда подевались в душе Шабо годы братства, вместе проведенные под сень. бретонских лесов. Отказываясь понимать, что братства никакого и не было, было сосуществование, и Огюстен неспроста говорил ему, что никогда не был роялистом.

+6

8

*согласовано*

- Удивительно, Жозеф, что ты, признавая за собой право быть подлецом, ожидаешь от окружающих какого-то надуманного благородства, - искренне изумился Шабо.
Конечно, рубить безоружного саблей он не станет, и даже не потому, что жаль или брезгливость не позволяет. Он Кадудаль, только тронь поганца, и в Бретань можно не возвращаться. Огюстен даже немного восхищался живостью ума бывшего приятеля: надо же, как ловко обернул чужое великодушие на пользу делу. Только дело, ради успеха которого нужно (и допустимо) переступить через порядочность - обречено. Жаль, что Жозеф этого не понимает.
- Убить - не убью, - задумчиво признал Шабо, разглядывая лист бумаги в руке молодого роялиста. Интересно, это и есть обещанный донос, или какие-нибудь дорожные заметки «о положении дел в Бретани» или, не дай бог, стишки?
- Но в морду получишь, Жуайон…
Сказано - сделано. Предупреждение обогнало действие всего на один короткий удар сердца.
Кадудаль отшатнулся, покачнулся, но каким-то чудом удержался на ногах.
- Ах ты...!
Миг - и прежние соратники по контрреволюционной борьбе покатились по траве, азартно мутузя друг друга.
Огюстен все же был старше. К тому же пока Жозеф со своим братцем отирались при жалком подобии королевского двора в эмиграции, собирая средства и вербуя сторонников для очередного мятежа, Шабо воевал, закрепляя навыки убийства себе подобных практикой. Так что этой отдельно взятой лесной поляне «поле боя» осталось за регулярной революционной армией.
- Я мог бы заставить тебя сожрать эту гнусную писульку, - пригрозил Огюстен, оседлавший по всем правилам уложенного физиономией вниз в траву Жозефа. - Ну да черт с тобой.
Он с чувством разорвал бумагу на мелкие клочки, они разлетелись по поляне странными снежными хлопьями посреди августа.
- Придется переписать. Но ты парень настойчивый, я в тебя верю.
Шабо хлопнул лежащего по плечу и поднялся, отряхиваясь. С подбородка капала кровь, Жозеф тоже пару раз, как следует, ему наподдал. То-то удивится квартирная хозяйка. Хотя еще больше она, пожалуй, удивится желанию квартиранта немедленно съехать.
- Вот что, Жуайон, не попадайся мне больше, ладно. Если еще раз встретимся, я сделаю то, что должен. Уж не обессудь.

+6

9

….
Прошло четыре месяца, наступила зима, сырая и слякотная. Париж стал для лейтенанта Шабо настоящим открытием: огромный город, шумная, полная соблазнов и искушений столица и удивительное, непривычное наличие свободного времени, которое можно употребить на себя самого. Войны закончились, в казарме болтали о том, что французы вскоре нападут на Англию, но поскольку с давним заклятым соседом их разделял пролив, прожекты эти оставались прожектами до тех пор, пока не будет решен вопрос: а как, собственно, переправляться через Ла Манш? В остальном же служба в полку парижского гарнизона была более показательной, чем обременительной, старшие офицеры разъехались по квартирам, младшие, чье жалование не позволяло особой роскоши, жили с солдатами в казармах, и жили, в общем, неплохо.
Следом за обилием впечатлений и куражом, охватившим молодого человека, в сущности, вчерашнего крестьянина, окунувшегося в столичную суету, Огюстена посетило странное желание самосовершенствования. После несостоявшегося счастья со знатной дамой Шабо в сердцах дал себе обещание не соваться в ту иную, непонятную и враждебную ему «светскую жизнь» богатеев. Кухарки и прачки, модистки и цветочницы, женщины одного с ним круга, были ясны, как революционная листовка с крупными буквами и незамысловатыми картинками, их и нужно было держаться. И все же та, иная жизнь притягивала, то так, то эдак, и лейтенант в свободное время ходил в открытый для посетителей Лувр и Музей французских памятников, в Оперу и «Одеон», на публичные лекции в Консерваторию искусств и ремесел и в Сорбонну.
А еще, - иногда, - под окнами квартиры на улице Наполеон, где проживала некая госпожа де Раншу, супруга комиссара по торговым сношениям в Сантандере. Он помнил мадам под другим именем, но заходить с визитом не решался - прошлое лучше оставить в прошлом. Но все же, однажды, отыскав на последней странице «Газетт де Франс» объявление некого месье Герне о том, что тот дает уроки античной истории и естественных наук, Шабо отправился по указанному там адресу.
- И сколько же у вас детей, гражданин офицер? - изумился учитель, разглядывая лейтенанта, явно слишком еще молодого для того, чтобы быть родителем отпрысков, нуждающихся в изучении естественных наук.
- Право, я затрудняюсь вам ответить, - признал не менее изумленный вопросом Огюстен. - Если они и имеются, их матери ничего мне о них не говорили.
- Вам повезло, - понимающе улыбнулся француз французу. - Но зачем же вам в таком случае учитель?
- Учиться хотел бы я сам, месье Герне. Знаете, чтоб про греков, как в театре представляют…
- Ах, про греков, - собеседник задумчиво покачал головой. - Вы знаете, гражданин офицер, на это могут уйти годы.
- На греков? Да мы всю Италию за месяц захватили! - гордо напомнил Шабо.
- Э... хм… Ну это, конечно, меняет дело, - внезапно развеселился Герне. И зловеще предупредил: - В таком случае, молодой человек, имейте в виду: на войне, как на войне.

Комнату в казарме Шабо делил с двумя младшими офицерами своего полка, Перейлем и Манье. Устроившись на узкой кровати, бретонец читал «Elements de la philosophie de Newton», страдальчески потирая лоб и думая о том, что в Италии, и правда, было легче, чем с книгами.
- «Сомнения о свободе, которую называют свободой безразличия», господи, вот вроде и по-французски, а вроде и нет…
- Полетт, белошвейка с Виль л’Эвек, беременна, и мы с Манье поспорили, от кого, - с готовностью «поддержал» разговор лейтенант Перейль, разглядывающий себя в только что начищенный до зеркального блеска сапог. Впечатленный своей неотразимой красотой, офицер гордо подкрутил ус и добавил. - Ставки все еще принимаются. Если ты, конечно, не знаешь точно.
- Экстренный выпуск «Монитер»! - размахивая свежей газетой, в комнату ворвался Манье. - Раскрыт англо-роялисткий заговор, угрожавший жизни Первого консула!
Это было интереснее судьбы белошвейки и даже посильнее физики Ньютона, так что оба офицера, раскрыв рты, слушали последние новости.
- Генерал Моро арестован, генерал Мюрат назначен военным комендантом Парижа!
- Глупость какая, - буркнул Шабо. - Моро никогда не был роялистом. С чего бы ему связываться с англичанами?
- Вы, бретонцы, постоянно это делаете, - напомнил Перейль.
- Конечно, как я мог забыть!
- Не цепляйся к нему, Перейль, - великодушно предложил Манье. - На самом деле и правда верится с трудом. Париж взбудоражен. И как думаете, чем будем заниматься мы?
В дверь постучали.
- Граждане офицеры, все - к полковнику Превалю, - сообщил вестовой.

+6

10

От полковника лейтенанты узнали, что в Париже не только новый комендант. Французскую полицию со вчерашнего вечера тоже возглавляет другой человек, место Ренье занял Реаль, именно он проводил предварительное расследование об обстоятельствах заговора. И вот теперь парижскому гарнизону приказано оказывать всяческое содействие полицейским агентам и жандармам в поисках заговорщиков. Среди которых находится ранее хорошо известный генерал Пишегрю (Перейль, припомнив переворот 18-го фрюктидора, удивленно присвистнул) и вождь шуанов Жорж Кадудаль (Шабо помрачнел).
- И еще неизвестно, какую рыбку мы выловим в мутной воде, - безрадостно заключил полковник Преваль, словно предчувствуя грядущую скверную историю с похищением и расстрелом герцога Энгиенского. К чести полковника скажем, что когда это произойдет, он откажется быть докладчиком по делу принца и участником сомнительного судилища.
- Гражданин полковник, мы - боевые офицеры, - уныло запротестовал Манье. - Остановить, например, беспорядки в Париже - это одно, а рыскать по городу в поисках роялистов - другое.
- Мне это нравится не больше, чем вам, лейтенант Манье. - признал Преваль. - Но таков приказ. А вы просто исполняйте то, что вам будут рекомендовать агенты Реаля. Патрули, поверка документов, если потребуется, облавы.
- Да я не узнаю гражданина Пишегрю, даже если на улице столкнусь с ним нос к носу, - поддержал недовольство приятеля Перейль. Но, предусмотрительно, уже после того, как они, все трое, дослушали напутственное слово командира и отправились обратно в казарму. - Или этого, как его, Кадудаля. Шабо, ты когда-нибудь видел Кадудаля?
- Да, - вздохнул Огюстен, давно уже не чувствовавший себя так скверно, как сейчас. Служба, совсем еще недавно казавшаяся почетной, бывшая предметом искренней гордости, внезапно превратилась в обузу. Он мог сейчас сидеть в любом из сотен французских гарнизонов, но оказался именно в Париже. И вот именно тогда, когда шуанам припекло вляпаться в заговор. Так вот отчего Жозеф так оживился когда узнал, что он, Шабо, будет служить в столице! Он что же, уже тогда знал? Как же долго они готовились? И Моро? Нет, не может быть…
Самыми неприятными были мысли не о том, что может или не может быть, а о том, что случится, если действительно придется столкнуться со знакомыми. До сего дня судьба хранила Огюстена от превратностей гражданской войны, даже когда он партизанил, республиканцы, попадавшиеся шуанам, были для него просто какими-то солдатами. Но не на этот раз. Кадудаль-младший обещал донести на него. Но вряд ли исполнил это обещание. Готов ли он сам исполнить свое, и поступить, «как должен».
- Ого, Шабо видел Кадудаля, - продолжал рассуждать Перейль. - Вечный везунчик. Вот ему и  шанс выслужиться.
Тут бретонец уставился на развеселившегося приятеля с таким мрачным и несчастным видом, что тот смешался и замолчал. А Манье красноречиво похлопал себя полбу, соображай, что говоришь, дескать.
- Может, тебе заболеть, - предложил он практично. - Или дуэль. И в лазарет? Пока страсти не улягутся.
- Да уж ладно, переживу как-нибудь, - буркнул Огюстен. - Париж большой.

К утру стены домов пестрели плакатами: «Невинный Моро, друг народа, отец солдат – в оковах! Иностранец, корсиканец, стал узурпатором и тираном! Французы, судите!» Парижане не верили в виновность знаменитого и любимого в народе генерала. А заговорщики, если и существовали, ловко ускользали от своих преследователей. Девятнадцатого февраля Первый Консул демонстративно отправился в Оперу, но обещанные убийцы так и не проявили себя. Разочарованный Реаль объявил за головы шуанов и роялистов награды, это внезапно принесло свои плоды и полиция начала аресты. 27 февраля, через десять дней после первой газетной публикации о заговоре, бывший камердинер генерала Пишегрю продал его местопребывание генералу Мюрату за сто тысяч франков. Арест Пишегрю произвели рано утром силами жандармерии без участия солдат парижского гарнизона, чему Шабо был несказанно рад. 4 марта были схвачены маркиз де Ривьер и братья Полиньяки, приближенные графа д’Артуа. И только Кадудаль, - Огюстен от всей души надеялся, что в Париж прибыл он один, а Жозеф все еще в Лорже, - оставался неуловим. Лейтенант знал уже о по крайней мере шести арестах соратников вождя шуанов, некоторые имена, вроде застреленного жандармами Лебуржуа и схваченного в гостинице «Золотой колокол» Пико, были знакомы бретонцу, но он продолжал делать вид, что происходящее его не касается. Теперь он солдат Республики. Прошлое - в прошлом.
Шестого марта на очередном занятии месье Герне журил своего ученика за внезапную нерадивость, Шабо ссылался на военное положение и занятость, но на самом деле науки просто не лезли в его обремененную неприятными размышлениями голову. Наконец, нагруженный книгами, он покинул квартиру преподавателя, и, ступив под темную арку проходного двора, услышал крики и выстрелы. А потом лейтенанта едва не сбил с ног столкнувшийся с ним человек, только что нырнувший во двор с улицы. Философские труды посыпались им под ноги в весеннюю грязь.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-04-19 03:12:19)

+6

11

Жозеф не знал, кто их предал. Да это и не было уже важно: то, что дело проиграно, стало ясно, когда в нем отказался участвовать генерал Моро. Он был слишком республиканцем: разочаровался в Бонапарте, поправшем достижения республики, но не желал служить Бурбонам. Когда же начались аресты, оставалось лишь сделать то, что они делали не раз на протяжении последних десяти лет: затаиться, выжидая следующего подходящего момента. Для этого нужно было вернуться в Бретань, возможно, вновь уехать в Англию. Однако на этот раз тайная полиция не собиралась выпускать шуанов из Парижа и из своих лап.
В самой столице все еще хватало роялистов. Находились люди, готовые ради денег или из-за убеждений помогать Кадудалям и их соратникам. Даже несмотря на указ префекта полиции о смертной казни для укрывателей преступников, расклеенный по всему городу. Братья каждый день меняли явочные квартиры, не жалея английского золота для тех, кто готов был помогать им. Но даже этой щедрости не хватало на то, чтобы беспрепятственно миновать парижские заставы, где круглосуточно дежурили армейские патрули и агенты, знающие в лицо тех, за кем они охотились.
Кадудаль-старший, кажется, не боялся за себя. Вождь шуанов был человеком редкостной отваги и силы духа. Однако порой, поглядывая на младшего брата, он заметно мрачнел. У каждого есть слабое место, для Жоржа слабым местом был Жозеф, жизнью которого Кадудалю было рисковать куда труднее, чем собственной. Жозеф же без колебаний отдал бы свою жизнь ради спасения брата. Который именно этого и опасался в первую очередь.
- Жуайону надо уехать, - говорил он своим помощникам. Но те только разводили руками. Покуда Париж оставался на военном положении, это было невозможно. А агенты Фуше и Реаля подбирались все ближе и ближе.

Днем шестого марта молодой роялист в нетерпении прогуливался по улице Шайо в ожидании кабриолета. Экипаж должен был пригнать Девиль, один из друзей Жоржа, который, опасаясь быть узнанным, в последние дни предпочитал передвигаться по Парижу только в колясках с закрытым капотом.
Жозеф уже видел долгожданный экипаж, и даже успел приветственно махнуть рукой кучеру, когда сразу несколько «прохожих», оказавшихся полицейскими агентами, бросились к злополучному кабриолету с криками: Стой! Именем закона, стой! Они, предположительно, точно знали номер коляски, которую поджидали. Но шпиков сбил с толку ее закрытый верх, и они решили, что добыча уже внутри. На самом деле у роялистов были иные планы, Девиль должен был сначала подобрать на улице младшего из Кадудалей, и только потом оба они собирались отправиться за старшим, в очередной раз перебирающимся из одного убежища в другое.
Переодетый в штатское жандарм схватил под уздцы лошадь, вынуждая ее остановиться, а его такие же ряженные сослуживцы кинулись на Девиля. И Жозеф замешкался, не зная, что ему предпринять. Юношеская горячность требовала немедленно броситься на помощь соратнику, здравомыслие же буквально вопило о том, что силы неравны и нужно спасаться бегством, иначе он погубит их обоих. И все же он попытался.
- Это Кадудаль! - некстати узнал молодого человека один из агентов. Остальные смешались, не сразу сообразив, о каком Кадудале идет речь, Жозеф был мало похож на своего старшего могучего брата и вряд ли подходил внешне под его полицейское описание. Однако он не хуже старшего брата знал, что, когда речь идет о собственной жизни и смерти, не время церемониться. Выхватив пистолет, он выстрелил, и один из полицейских, вцепившихся в Девиля, ослабил хватку. Тот не остался в долгу, на месте уложив шпика, что опознал Жозефа. А дальше каждый за себя, заговорщики бросились в разные стороны, усложняя труд жандармам.
Беглец присмотрел себе темный проем большого каретного подъезда в одном из домов и молил бога, чтобы двор оказался проходным. Плохо, что он не так хорошо знает Париж, как его знают полицейские. Хорошо, что ему удалось немного оторваться от них, и прохожие не спешат исполнить свой гражданский долг и броситься на помощь слугам закона.
- Уйдет! - разочарованный вой за спиной подстегнул Жозефа, а перспектива упустить роялиста разозлила преследователей. «Значит, двор все же проходной» - мелькнуло у Кадудаля, а жандармы, предчувствуя фиаско, наконец-то решились стрелять. Первая пуля раскрошила мягкий известняк в стене дома над головой беглеца. Вторая…
Он все же ухитрился нырнуть в подворотню, длинную и темную. И, не успев сориентироваться, тут же налетел на вышедшего туда же со двора человека. Тот, с недовольным возгласом, выронил какие-то книги, и Жозеф узнал голос даже раньше, чем разглядел лицо «студента».
- Шабо?! - изумился беглец, тяжело дыша и невольно хватаясь за плечо давнего знакомца, чтобы не свалиться с ног. Даже сквозь плотный зимний плащ пальцы его почувствовали очертание ненавистного эполета. Проклятая форма. И не слишком радостная встреча, если вспомнить, чем закончилась встреча прошлая.
В голове зашумело от слабости, природу которой Жозеф еще не сумел до конца постичь.
- Смотри, как тебе повезло. Наградят…

+5

12

*Совместно*

Сначала Огюстен изумился. Париж - большой город, надо же вот так столкнуться, как будто леса им было мало. Потом разозлился. На те правильные вещи, которые в устах Жозефа звучали оскорбительно. Да, ему повезло, они, жандармы и солдаты столичного гарнизона, потратили столько времени и сил, чтобы отыскать заговорщиков, а теперь везение столкнуло гарнизонного офицера буквально нос к носу с тем, за кем с похвальным рвением охотится вся парижская полиция. И да, если он схватит этого безмозглого шуана, его наградят. Все верно, и все… гнусно.
- Отцепись от меня и проваливай, Жуайон, - в сердцах воскликнул Шабо, для верности отталкивая за каким-то дьяволом повисшего на нем Кадудаля.
Да, он негодный гражданин, пренебрегающий своим гражданским долгом. И офицер, кажется, тоже не очень, за подобное в полку по головке не погладят. Но пока рядом никого нет, только они с Жозефом, зябнущие мартовские голуби где-то высоко под крышей и труды древних философов под ногами, бог с ними, с долгом и присягой. Ведь есть еще и совесть… Пусть спасается, пока может. И если сможет. Двор проходной.

Беглец покачнулся. Предложение было щедрым, и он был бы рад им воспользоваться, но в боку сделалось как-то тяжело, горячо и липко, он все еще мог идти, но бежать, - уже нет.
«Почему не наповал, как Лебуржуа? - подумал Жозеф с внезапной, почти детской обидой. - Вечно они мажут, канальи».
А было бы так хорошо: ни гильотины, ни волнений для Жоржа. Он ведь с ума сойдет, если узнает, что младшего брата схватила полиция.
Господи, даже не застрелиться теперь. Зарядить пистолет он уже не успеет, да и Шабо ему не даст.
- Отбегался я, - признался молодой человек, пошатнувшись, когда лейтенант лишил его опоры. - Так пускай тебе будет польза от моего ареста. А не филёрам. Ненавижу их!

- Какая еще польза? - зло переспросил Огюстен. То ли он ослышался, то ли Жозеф не мог выбрать более подходящего места и времени для издевок. - Мне что, пинками тебя гнать через подворотню, болван?!
И только потом понял, о чем толкует ему молодой шуан.
- Мерде!
Шабо растерянно огляделся: нет, затащить раненого в подъезд - не выход, во двор вот-вот ворвутся жандармы и перевернут вверх дном весь дом. Спрятать Жозефа негде. И месье Герне ему в подобной авантюре не помощник.
Продолжая сквозь зубы ругаться, лейтенант стащил со своей головы треуголку и нахлобучил на голову роялиста. Потом торопливо накинул ему на плечи свой форменный плащ. Был один офицер, стало два.
- Тебя зовут лейтенант Крюжон, - на ум почему-то пришло имя давно, еще в Италии, погибшего сержанта, под началом которого когда-то в бытность свою рядовым служил бретонец. Да имя и неважно, документов у Кадудаля все равно нет.
- И ты пьян. Крепко пьян, понятно?
Продолжая следовать безумному плану, Шабо вытащил флягу и выплеснул ее содержимое, - недурной был коньяк, - на плащ, что он презентовал роялисту. Спиртным завоняло довольно убедительно.
Последний глоток из фляги Огюстен сделал сам. Для храбрости. И более чем кстати, потому что топот ног на улице материализовался в подворотне в запыхавшихся от быстрого бега агентов и полицейских.
- Кто вы такие, граждане? Ваши документы, - оглянувшись по сторонам и убедившись, что улизнувшего от них мятежника нигде не наблюдается, потребовал разочарованный мужчина в длинном сером рединготе. Офицерский мундир вынуждал полицейских пока держаться почтительно. Конечно, роялисты-заговорщики могут рядиться, в кого угодно. Про Кадудаля болтают, что он хитер и изворотлив, как сам дьявол. Но все же они преследовали одного человека в штатском, а наткнулись на двух в форме. Кажется, не совсем то, что нужно. Совсем не то.
- Лейтенант Шабо, пехотный полк парижского гарнизона. Я в увольнительной, граждане. Встретил приятеля, еще в Италии четыре года назад вместе воевали. Потом в Австрии. Боевой офицер, герой. Отметили, стало быть, встречу, что оба живы. Немного перебрали, есть такое дело. А что случилось-то? Помощь нужна? Я слышал выстрелы. В городе не велено поднимать стрельбу без крайней нужды, вам про это известно? - не удержавшись, напомнил Огюстен.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-04-22 09:27:24)

+4

13

*совместно

Воображение Жозефа не успевало за замыслами Шабо, но привычка доверяться и подчиняться, - Каудаль-младший долгое время провел в тени своего старшего, более решительного и авторитетного брата, - на этот раз пришлась кстати. Крюжон так Крюжон. Агент пытливо вглядывался в его лицо, роялист мысленно вознес пылкую молитву Святой Деве, радуясь тому, что Девиль прикончил именно того шпика, что мог с уверенностью опознать молодого шуана. Этот, уцелевший, явно не был уверен в том, кто есть кто.
- Да здравствует солдатское братство! - заплетающимся голосом провозгласил «пьяный офицер», убедительно покачнувшись и навалившись на плечо Огюстена. - Да здравствует республика!
И на всякий случай опустил голову пониже: так и полицейский его не рассмотрит, и сам Жозеф спешил убедиться, что кровь из раны не капает на землю, если кто-то ее заметит, конец маскараду.
Человек в рединготе принюхался и с отвращением отшатнулся.
- Гражданин, да вы пьяны, как свинья. И все же, ваши документы!
Не особо рассчитывая на помощь с трудом стоящего на ногах солдафона, агент сам потянулся к его плащу, намереваясь пошарить там, где люди обычно носят важные бумаги, но Кадудаль предусмотрительно оттолкнул его руку.
- Я говорю тебе: «Да здравствует республика!», а ты обзываешь меня свиньей. Хорошенькие нравы нынче в Париже!
Он не мог оценить собственного актерского дарования, да и было ли оно вообще. Что поделаешь, жизнь подкидывает такие пьесы, в которых нету времени разучивать и репетировать роли.

Полицейские переглянулись.
- Оставьте его, граждане, - миролюбиво предложил Шабо. - И удовлетворитесь моими документами. А за лейтенанта Крюжона я ручаюсь.
На долю Огюстена выпало еще более неприятное лицедейство. Жоэеф по крайней мере лгал врагам, а вот Шабо из-за него - своим.
- А вас, гражданин лейтенант, мы знаем, - кстати подал голос один из жандармов. И принялся что-то в полголоса объяснять агенту. Вероятно, это был один из тех служивых, с которым солдатам парижского гарнизона уже приходилось сотрудничать ранее. Шабо не мог похвастаться такой же хорошей памятью, но офицеров, что естественно, запоминают чаще, чем рядовых.
Человек в рединготе кивнул, одновременно удовлетворенный и разочарованный.
- Граждане офицеры, мы преследовали заговорщика-шуана, он бросился в этот двор. Вы должны были его видеть. «И принять участие в охоте», - читалось на мрачном лице шпика невысказанное.
- Мы видели беглеца, - с готовностью согласился Шабо. - К сожалению, мельком. Вам надо был начать прямиком с этого, гражданин. А не с проверки документов. Теперь, я боюсь, негодяй уже растворился в толпе на параллельной улице. Двор проходной, - посочувствовал он упустившей добычу ищейке, про себя проклиная и саму добычу, и всех ее родственников, даже тех, с которыми бретонец никогда не сталкивался лично. Господи, ну во что же он вляпался! Причем, как говорится, на ровном месте.
Жандарм привычно поднес к губам свисток.
- Может, нагоним еще. Мне показалось, что Оливье подстрелил его, раненый далеко не убежит.
- В таком случае, за дело! Всего доброго, граждане. Впредь соблюдайте умеренность.
Полицейские продолжили свою безнадежную погоню, А Шабо, давший, наконец, выход своему раздражению, впечатал «лейтенанта Крюжона» в стену, сгоряча не слишком задумываясь о том, что причиняет тому боль. Даже если и так, все же лучше, чем гильотина, куда его бы отправили. А теперь, если все откроется, отправят обоих?
- Честное слово, лучше бы я тебя еще в Лорже прикончил! Дальше, знаешь ли, спасайся, как хочешь. Мне вести тебя некуда. Мой дом - казарма, и тебе там не обрадуются.

- Погоди, не злись, - пробормотал Жозеф, еще до конца не уверовавший в свою счастливую звезду.
Неужели, пронесло?!
В их семье все положенное на братьев везение сполна досталось старшему, об этом среди шуанов давно ходили легенды. Кадудаль-младший никогда не считал себя особо везучим. До сегодняшнего дня. Который еще не закончен, и радоваться, похоже, рановато. Правда раненый, теряющий кровь и силы, не в состоянии был так далеко загадывать.
- Ты же понимаешь, что наша встреча была случайной, - попытался запоздало оправдаться он.
«А выбрал ты сам».
- Мне нужно исчезнуть. По-настоящему исчезнуть. Теперь это важно для нас обоих. Но я не стану больше впутывать тебя в это, клянусь. Просто посади меня в фиакр. Я знаю, где мне укрыться.
Он устало прикрыл глаза. По-хорошему стоило оставить Шабо в покое и озаботиться поисками экипажа самому. Но необходимость сделать хотя бы шаг прочь от стены пугала.
Жозеф судорожно вздохнул: если бы в подворотне не было темно, агент нипочем не принял бы «лейтенанта Крюжона» за пьяного, вместо блаженного румянца счастливого во хмелю человека лицо молодого роялиста сделалось бледным и постаревшим.

+6

14

- В фиакр? - Переспросил Шабо, прислушиваясь, не возвращаются ли жандармы. Нет, все тихо, похоже, они так и не поняли, что их провели. Даже потеряв след беглеца там, где его никогда и не было. Неужели, пронесло?
Вот только если Жозефа в конце концов схватят, им конец. Сам он не проболтается, на это бретонец, зная упрямство и упорство своих соотечественников, смело мог рассчитывать. Но кто-то что-то обязательно вспомнит, тот человек в рединготе, например.
Когда Огюстен переставал злиться, он начинал думать, и это обычно не приводило ни к чему хорошему.
- Я-то посажу, вот только извозчик, рассмотрев, в каком ты виде, тут же кликнет жандармов, - поморщился лейтенант. - Или просто отвезет тебя в тихое место, ограбит и вышвырнет из экипажа, чтобы не впутываться в неприятности. За ваши с Жоржем головы назначена награда, а пособникам грозит смерть. Оно, конечно, славно, что шуаны вызывают у правительства такую ненависть, не зря столько лет совами орали. Но нам сейчас это не на пользу. Я с тобой поеду, Жуайон. Хочу убедиться, что ты до своих живым доберешься.
«Если я это сделаю, буду знать местонахождение явочной квартиры роялистов. Знать и молчать. В гражданской войне, черт ее дери, нужно всегда держаться одной стороны, коготок увяз - всей птичке пропасть. И шуанам я уже не свой, и для своих буду предателем. Что же мне теперь делать?»
Шабо хмуро глянул на прислонившегося к стене Кадудаля.
Одна смерть - и все наладится. Одна смерть - и он снова свой среди своих. Так просто. И… невозможно. Он и в Лорже его не убил, и сейчас тем более не сможет.
- Ранили куда? - спросил Огюстен Жозефа. Он принялся ощупывать бок роялиста, и когда тот тихо охнул, понял, что отыскал место ранения. Размотав трехцветный шарф, лейтенант сунул его под сюртук молодого человека. Он чувствовал себя чуть ли не святым Мартином, поделившимся половиной плаща с нищим. В отличие от Мартина, милосердие стоило бретонцу целого плаща, шляпы… теперь еще и шарф. Если дело так и дальше пойдет, то до  убежища роялистов он доберется в одном исподнем.
- Прижми. И не отпускай. Нужно идти, пока запах конька не выветрился. Так ты еще сойдешь за пьяного…
Прямо на Шайо им удалось поймать экипаж. От недавней погони не осталось и следа, в Париже люди давно устали от потрясений, а потому порой умело делали вид, что в столице ничего опасного не происходит.
- Куда мы едем? - затащив Жозефа в экипаж, Шабо принялся теребить его, окончательно ослабевшего. - Ну же, держись, шуан, и не вздумай свалиться без чувств прежде, чем выдашь мне все свои секреты.
- Господа офицеры, так мы отправляемся или нет? - поторопил его кучер.
- Да, сейчас. Мой приятель так набрался, что не может вспомнить адрес своей подружки.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-05-12 08:54:08)

+5

15

Жозеф страдальчески скрипнул зубами. В этот момент он думал, насколько состояние его еще позволяло сохранять ясность мысли, примерно о том же, что и лейтенант. Называя Огюстену адрес явочной квартиры и спасая себя, не подвергнет ли он опасности остальных своих соратников? Однако чем сильнее он медлит, тем вернее их запомнит возница. А этого ненужно… Ненужно.
Хрипло пробормотав адрес, молодой роялист совершенно без сил откинулся на жесткую спинку сиденья фиакра. Пожертвованный ему трехцветный шарф, что раненый, следуя распоряжению Шабо, крепко прижимал к боку, сделался липким и, вероятно, перестал быть трехцветным.
- И никаких больше секретов. Тебе же лучше ничего не знать, - прошептал Жозеф.
Республиканский офицер приподнялся, поднимая капот кабриолета, а когда устроился на сиденье рядом с роялистом, глаза его недобро поблескивали в полумраке. Явно представления Огюстена о том, что для него лучше, кардинально не совпадали с вариантом Кадудаля-младшего.
Коляска тряслась и раскачивалась на ходу. Раньше молодой человек никогда е обращал внимание на такие мелочи, но сейчас каждый ухаб парижской мостовой отдавался в простеленном боку пронзительной болью. К тому же ему, почти уже спасенному, запоздало сделалось страшно. Несколько минут назад беглец сожалел, что его не застрелили наповал. Теперь боялся, что, несмотря на все усилия Шабо, он умрет от потери крови. Это будет глупая и бессмысленная смерть. которая, к тому же, чрезвычайно огорчит Жоржа. Не нужно было ему ехать в Париж, его присутствие связывает брата по рукам и ногам…
- Что там? - не удержавшись, спросил Кадудаль Шабо. Капот скрывал не только пассажиров кабриолета от прохожих, но и наоборот, и Жозефу мерещилось, что улицы, по которым, - бесконечно, -  тащится эта чертова тряская коляска, кишат шпиками Реаля. Удалось ли Девилю спастись от филёров? Знает ли Жорж о том, что произошло? Успел ли он сменить явочную квартиру? А вдруг все шуаны уже арестованы, и они приедут прямиком в засаду синих?
- У меня, кажется, в глазах темнеет, - едва слышно пожаловался Жозеф. Хотя это, наверное, было неудивительно в его положении.
- Вечереет, - коротко бросил в ответ Шабо.
Было около шести часов вечера, и на Париж неотвратимо сползали промозглые мартовские сумерки.
- Я бы на месте подружки взашей гнал такого кавалера, - хмыкнул извозчик, некстати внимательный. - Толку от него. Придется тебе выручать приятеля, - добавил он, обращаясь к Огюстену.

+4

16

- Да я только и делаю, что выручаю этого «приятеля», - в сердцах вырвалось у офицера. Лейтенанту Шабо было сейчас решительно не до шуток.
- На то она и дружба, - веско заметил кучер, поторапливая конягу. Среди прохожих то и дело мелькали кокарды военных, и каждый раз в груди незадачливого бретонца что-то нехорошо сжималось.
«Далась мне такая дружба, уже своих опасаюсь. Доигрался. Расстанемся сейчас с Жуайоном и все. Все! Больше никогда…»
Себе можно говорить, что угодно, а вот как он сегодня вечером, как ни в чем не бывало, вернется в казарму и будет обсуждать с сослуживцами подробности поисков заговорщиков, Огюстен представлял слабо. Он совсем не умел лгать и всегда слыл никудышным притворщиком. К тому же Перейль и Манье ему такие же товарищи, как и Жозеф. И как быть с этой дружбой?
- Приехали, граждане офицеры.
Фиакр остановился посреди лужи, но, признаться, выбора у них не было, мартовская талая вода, вперемешку с грязью, захватила Париж, словно безжалостная вражеская армия. Шабо чувствовал, что мундир его отсырел, а сам он, лишившись плаща, успел продрогнуть. В сумерках быстро начало холодать. Ничего, сейчас он согреется. Судя по виду Кадудаля, тащить его придется на себе прямиком в убежище роялистов.
Лейтенант мазнул взглядом по серым фасадам домов, выискивая нужный номер. Наскоро расплатился с извозчиком и, смирившись с неизбежностью, подставил плечо Жуайону. Отмахнувшись от слабого шепота: «Дальше я сам». На то она и дружба.

Консьержа в парадном не было, света тоже, когда в спину ему в темноте на лестнице уперлось пистолетное дуло, незваный гость этому совершенно не удивился. Наоборот, вздохнул с облегчением. Куда хуже было бы, если бы по адресу, названному ему раненым роялистом, никого не оказалось. Преследуемые сворой полицейских ищеек, спутники Кадудаля меняли явочные квартиры, как дети, перескакивающие с лошадки на лошадку на вертящейся карусели, порой задерживаясь на одном месте всего по нескольку часов.
- Это ваш человек, - объяснил Огюстен темноте за своей спиной. Лейтенант говорил по-бретонски, надеясь хоть этим заполучить от невидимого стрелка столь необходимую ему толику доверия. - Он оказался в отчаянных обстоятельствах и вынужден был воспользоваться моей помощью. Теперь ваша очередь с ним возиться. А мне… просто дайте уйти. 
- Удивительно слышать подобную побасенку от офицера, - прошелестело сзади, и Шабо готов был поклясться, что услышал один из самых неприятных щелчков: соратник Кадудаля взводил пистолет.
- Откуда вам знать, офицер я, или нет. Вы сами рядитесь в любое платье, если в том имеется нужда.
Жуайон застонал и забормотал какую-то околесицу про бретонских горностаев. Или это их пароль?

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-10-20 22:21:13)

+5

17

Действительно, «околесица» была одной из разновидностей условных фраз и знаков, которыми обменивались между собой заговорщики. Удивительно, на какие только ухищрения идут люди, когда жизнь их постоянно подвергается опасности. «Горностаи» подействовали на настроение человека в парадном магическим образом, пистолет немедленно исчез, и шуан с готовностью разделил с Шабо тяжесть повисшего на том Жозефа.
- Что случилось?
- На нас с Девилем на Шайо набросились жандармы. Не знаю, удалось ли ему спастись. Я б и сам попался, если бы не господин офицер.
Хозяин квартиры промолчал, хотя его так и подмывало спросить, что это еще за господин офицер, откуда он взялся и чего от него ждать. Но роялист уже узнал Кадудаля-младшего и предпочел расспрашивать о других, не менее важных вещах.
- А ваш брат? Вы успели встретиться с ним?
- Нет. К счастью, нет. Хотя филеры, наверное, ожидали иного. Вам что-то о нем известно?
- Ничего.
- Друг мой, а теперь прощай, - Жозеф, убежденный в том, что порой лучшая новость - всякое отсутствие новостей, благодарно сжал руку Огюстена, намеренно не называя того по имени. Господин офицер. В нынешних обстоятельствах этого достаточно, и даже больше, чем стоило бы сказать. Но эполеты видны даже в темноте, хозяин квартиры уже рассмотрел их, скрывать очевидное бессмысленно.
- Прощай, и да хранят тебя все семеро святых нашей Бретани.
Хотелось сказать намного больше. И о том, как он ему обязан, и о том, что будет надеяться на то, что однажды судьба предоставит ему возможность отплатить добром за добро. Только Шабо сейчас совсем не настроен все это выслушивать.
«Просто дайте мне уйти».
Этого он хочет, а вовсе не многословных изъявлений благодарности.

+4

18

- Прощай, Жуайон.
Огюстен высвободил руку из руки шуана, пальцы остались липкими от крови. Он надеялся, что тот, на чьем попечении он оставляет раненого, сможет как следует о нем позаботится. Или хотя бы вовремя озадачится поисками толкового врача.
- Царство Божие силою берется…
Мудрая фраза из Святого Писания. Девиз всех без исключения земных воен. Ведь каждый уверен, что прав, справедлив и на его стороне Бог. Не дай бог однажды узнать, что по этому поводу думают все семеро бретонских святых…

От квартала, в который завела Шабо непредсказуемая судьба, до казарм парижского гарнизона путь был неблизкий. Но лейтенант не стал снова тратиться на извозчика. Шел пешком, словно нарочно оттягивая тот момент, когда ему придется посмотреть в лицо сослуживцам и, пусть даже молчанием, но предать их доверие. Мысли метались в голове бретонца, никак не укладываясь в хоть какую-нибудь связную картину. Он не совершил ничего предосудительного, всего лишь помог старому знакомцу! Какое наивное оправдание, так может оправдываться дитя перед матушкой, но не боевой офицер перед трибуналом.
- Шабо! - услышав знакомый голос, углубившийся в тягостные размышления Огюстен вздрогнул от неожиданности.
- Манье? Ты?!
К этому времени в Париже уже стемнело окончательно, но даже в тусклом свете фонарей Шабо не потерял ориентировку настолько, чтобы не сообразить, что до казарм ему шагать еще полтора квартала. А Манье стоит, прислонившись к стене, и мало походит на праздно прогуливающегося вечером офицера, случайно встретившего приятеля.
Первые же слова товарища лишь подтвердили опасения насторожившегося бретонца
- Как хорошо, что я тебя не пропустил. Мы с Пейрелем не знали точно, с какой стороны ты появишься, поэтому разделились.
- И это все зачем?
Огюстен не особо умело изобразил беспечность, но голос его прозвучал напряженно, как слишком туго натянутая струна. То неприятное чувство, что поселилось у него в груди, когда они с Жуайоном ехали в фиакре, и притихшее было во время долгого пешего блуждания по городу, всколыхнулось с новой силой, ознобом проскользнуло по спине и сжалось в ледяной кулак под дыхом Шабо. Предостерегая, что неприятности гражданина лейтенанта, похоже, не окончились в момент расставания с роялистами.
- Ты не знаешь последних новостей, сегодня полицейские агенты схватили Кадудаля! - сходу огорошил его Манье.
Огюстеи потрясенно молчал, поначалу отнеся сказанное сослуживцем на счет Кадудаля-младшего. У него в голове не укладывалось, как все могло произойти столь стремительно, и откуда об этом знает Манье. Только через несколько глухих ударов сердца бретонец сообразил, что товарищ, вероятно, говорит о Жорже Кадудале. Какая горькая ирония, младшему из шуанов удалось ускользнуть от людей Реаля, а старшему, славившемуся своей неуловимостью, на этот раз не посчастливилось. Конец заговора, конец Жоржу, живым его не выпустят. Возможно и всей шуанерии конец, теперь инсургенты обезглавлены, лишившись лучшего и последнего из своих вождей.
- Это хорошие новости, - заметил Шабо осторожно. - Но почему узнать их я должен был не в казарме, а на улице?
- Потому что это еще не все, - внезапно зачастил Манье, хватая Огюстена за руку. - Потому что тебе нельзя в казарму.  Послушай, Шабо. Где-то с час назад к нам нагрянули жандармы,  арестовали нескольких солдат, все они бретонцы. Про тебя тоже спрашивали. Полицейские все еще там, они тебя ждут. И мы с Перейлем подумали…
- А вы не подумали, что я могу быть в чем-то виноват? - глухо спросил лейтенант. Испытывая в этот момент странное и неуместное ощущение внезапной жгучей радости. Вероятно оттого, что товарищи, так же как совсем недавно он сам, предпочли долгу иные человеческие ценности и мотивы. Может быть, негодные офицеры, но зато добрые люди и настоящие друзья.
Манье в ответ задумчиво потер подбородок.
- Если бы пришли только за тобой, Шабо, мы с Перейлем могли бы так подумать. Но думается нам, что сейчас арестовывают бретонцев только за то, что они бретонцы. Без всякой вашей вины. С перепугу. Может, потом охолонут да отпустят. А может, сошлют всех бедолаг куда-нибудь в Гвиану. Концы, как говорится, в воду. То есть за море. Хочешь в Гвиану?
- Нет! - выдохнул Огюстен.
- Тогда проваливай! Спрячься на несколько дней у какой-нибудь добросердечной и любвеобильной вдовушки.
- Это дезертирство, Манье.
- Вынужденное. Когда страсти улягутся, можно подыскать множество причин твоего отсутствия. Уверен, что гражданин полковник не заинтересован в твоем аресте. У него сейчас просто нет выбора. Тайная полиция на коне, спасители Отечества, мать их. А потом… Вдруг кто-нибудь еще за тебя вступится.
- Кто-нибудь еще?
Лейтенант Шабо едва не расхохотался вслух. Например, генерал Моро, производивший его в этот чин. Тоже, кстати, арестованный, как участник заговора. Да уж, Огюстен, с полезными знакомствами у тебя не сложилось.
Внезапно вспомнился Анри Бертран. К этому офицеру-ученому нынешний первый консул Бонапарт всегда был особо расположен. Одна беда, после Египта Шабо ни разу не встречался с Бертраном и даже не знал, где тот сейчас. В общем, нет у него заступников, нет покровителей…
- Сдается мне, Манье, что я крупно влип. Но… Что бы ни случилось, вашего с Перейлем участия я не забуду, - заключил Огюстен, протягивая товарищу руку. 
- Да брось ты прощаться так, будто на гильотину уводят, - зашипел на него лейтенант Манье. - Все образуется, вот увидишь. Я, хоть и был тогда мальцом, помню террор. Сначала наворотят сгоряча, потом раскаиваются. Надо выждать, Шабо.

Порыв студеного ветра толкнул беглеца в спину, задирая полы мундира. 
Все его вещи, все сбережения остались в казарме, плащ и шляпа - у Жуайона, книги - в подворотне на улице Шайо. Идти некуда, на примете никаких вдовушек. К месье Герне? Вряд ли тот обрадуется подобному визиту.
И потому бретонец просто брел, не разбирая дороги, и прохожие текли вокруг него то широкой рекой, то узким ручейком, в зависимости от того, на какие улицы или улочки Парижа он сворачивал. Наконец, Шабо остановился на перекрестке под вывеской, поднял лицо к дрожащему от ветра фонарю и прочел «Rue des Capucines». Рядом виднелись остатки развалин монастыря капуцинов, который недавно снесли, расчищая место для новой улицы Rue Napoléon*.
«Третий дом справа, ее квартира на втором этаже», - мелькнуло у Огюстена.
Лейтенант Шабо никогда не ввязался бы в подобную авантюру. Но сейчас он был непонятно кем, и завтра его ждет неизвестно что. Так почему бы не совершить безрассудство. Хуже уже не будет.
Окна на втором этаже были темны. Что ж, тем лучше, еще слишком рано, чтобы спать, значит, мадам де Раншу нет дома, и он никого не напугает. Забраться на карниз было непросто, но все же по силам молодому и ловкому мужчине. Открыть окно оказалось куда сложнее, незваному гостю пришлось выдавить ближайший к оконной ручке стеклянный прямоугольник. А потом он торопливо спрыгнул в комнату, в темноте едва не опрокинув изящный туалетный столик. По правде сказать, больше всего лейтенант опасался наличия в апартаментах мадам какой-нибудь визгливой болонки, любимицы хозяйки. Но бог миловал. В квартире бывшей метрессы генерала Бонапарта царила умиротворяющая тишина.

*На самом деле улицу открыли для движения только в 1806 году. Небольшая неточность, упс.

+5

19

Полина де Раншу быстро привыкла вести светский образ жизни: концерты, салоны, приемы, фуршеты. Бывшая маленькая белошвейка из Каркассона сделалась настоящей дамой, без всяких сожалений оставив мужа прозябать в Испании, она предпочитала блистать в Париже. Муж, в сущности, был простой формальностью. Первый консул Бонапарт разрушил первый брак Полин, а затем, выказав тем самым своеобразную любезность, устроил ей следующий. Но если своего первого супруга, бедного лейтенанта Фуре, молодая женщина все же немного, но любила, то господин де Раншу не вызывал у Полин никаких нежных чувств. Мужчин в ее жизни хватало и без него. Красавице пришлось смириться с тем, что Наполеон отказался от намерения развестись со своей Жозефиной и жениться на ней: именно это бывший пылкий любовник дал понять Полин, отправляя ее под венец с Раншу. Пережить подобный удар судьбы было непросто, но жизнелюбивая южанка не пала духом: жизнь продолжалась. К тому же первый консул, отказав Полин в месте подле себя и в своей постели, оставил для хорошенькой белокурой кокотки место в своем сердце и продолжал щедро оплачивать ее немалые расходы.

На улицу Наполеон Полин возвратилась за полночь в самом радостном расположении духа. Ноги ее приятно гудели от нескольких кругов кадрили, голова немного кружилась от выпитого шампанского. Последние три недели в обществе только и разговоров было, что о заговоре против Первого консула и зловещих шуанах, которые покинули свои леса и пробрались в Париж с намерением организовать то ли государственный переворот, то ли покушение на Бонапарта, то ли и то, и другое сразу. А сегодня в разгар банкета в ратуше грянула долгожданная новость: схвачен Кадудаль. Это означало, что враги республики в очередной раз повержены, а главное, ее драгоценному корсиканцу более ничего не угрожает. Счастливая, и в то же время охваченная ностальгией по утраченному великому любовнику и дням египетского похода, мадам де Раншу вернулась в свои аппартаменты одна. Хотя обычно у нее не было нехватки в сопровождающих.
Слуги уже спали, эти бездельники обычно только этим и заняты.
«Как холодно» - с подсвечником в руке Полина шагнула в свой будуар и зябко поежилась. В комнате ощутимо сквозило.
«Боже, отчего никому в голову не пришло растопить камин?! В этом году выдался на редкость сырой и промозглый март».
Молодая женщина готова была окликнуть горничную, как следует отчитать лентяйку или сгоряча рассчитать ее вовсе, уже потянулась было затянутой в длинную лайковую перчатку изящной ручкой к витому шелковому шнуру звонка. И замерла, почувствовав чье-то чужое предчувствие.
Как?
Женщины обычно затрудняются объяснить, как они это делают.
Возможно, это был запах. Влажного сукна, железа и пороха, мускуса. Так пахла война, так пахли военные. А уж в военных Беллиот знала толк.
- Кто здесь? - тревожно, и в то же время заинтересованно воскликнула Полина. По жизни она была не робкого десятка. Но тихая мышка и не осмелилась бы, переодевшись в мужское, последовать за мужем в армию в тот день, когда приказ об отбытии в Марсель, а затем в Египет, прервал их с лейтенантом Фуре медовый месяц.

Отредактировано Рассказчик (2017-10-22 19:24:26)

+5

20

- Не бойтесь, мадам. Я не причиню вам вреда.
Дожидаясь появления Полины, Шабо довольно долго просидел в ее будуаре в темноте и вынужденной неподвижности, предпочитая не привлекать к своему вторжению внимания, излишнего в его нынешней весьма щекотливой ситуации. За это время незваный гость отогрелся и даже немного вздремнул: как говорится, кто спит, тот обедает. А главное, как следует проникся своим во всех отношениях незавидным положением.
Все еще можно было вернуться в казарму и добровольно сдаться военным жандармам. Однако, даже если бы лейтенант Шабо вовсе не встретил Кадудаля и действительно был невинен перед законом, аки младенец, все его прошлое буквально кричало об обратном. Не просто уроженец мятежной Бретани, а однажды уже амнистированный Директорией повстанец, к тому же служил под началом генерала Моро. Готовый обвинительный приговор. Ну и какой дурак и с какой стати станет утруждать себя долгими разбирательствами по такому очевидному расстрельному делу. 
И с какой стати он рассчитывает на помощь Беллиот, что она может для него сделать?
И все таки одна лишь обворожительная Полина Фуре, с которой у Огюстена имелись кое-какие совместные занимательные воспоминания об Египте, теперь вращалась в тех кругах, где попавший в ловушку своего прошлого и политической истерии офицер мог надеяться на покровительство.
Потом он думал, как начать разговор, но так и не надумал ничего путного. А затем появилась Беллиот со свечой в руке. Единственный источник света в темной комнате, она показалась Шабо неземным существом, такая же прекрасная, как пять лет назад, и даже, возможно, еще прекраснее, красавица, уже вступившая из поры девичьей взбалмошности в роскошную женскую зрелость.
Сердце лейтенанта внезапно громко заколотилось, шею и щеки окатило жаром. В неполные пятнадцать лет он был, кажется, по уши влюблен в любовницу своего генерала. В выстуженной сквозняком комнате в мартовском Париже Огюстену сделалось вдруг жарко, как… как в Италии. Он смотрел на блондинку, вспоминал брюнетку… Красивые женщины приносят нам так много боли!
- Я не причиню вам вреда, -  повторил бретонец, выступая из спасительной темноты навстречу мадам Раншу так, чтобы свет свечи упал на его лицо. - Вы уверитесь в этом, Полина, едва только вспомните меня.
«Вот интересно, вспомнит или нет?»

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-10-23 17:07:16)

+5

21

- Не причините мне вреда? Быть может, доставите удовольствие? - с вызовом переспросила Полина. Решительно, грабитель не стал бы ее дожидаться, а насильник - вступать в разговор. В жилах белокурой Беллиот струилась горячая южная кровь, она была из породы авантюристок, на которых столь щедра оказалась эта бурная эпоха. И потому, когда незваный гость решился явить себя, молодая женщина не отшатнулась в испуге, а шагнула ему навстречу, высоко приподняв свечу, чтобы получше рассмотреть то, что ей предложено было рассмотреть.
- М-ммм…
Мужчина был молод, как она и предполагала, носил мундир и эполеты. Он утверждает, что они знакомы. Или были знакомы. Но она никак не вспомнит. Как жаль, он такой славный мальчик… Мальчик?
Для верности Полина приподнялась на цыпочки, как изготовившаяся к пируэту балерина, вопросительно заглянула в ясные, светло-голубые глаза молодого офицера.
- Не может быть! - выдохнула с привычной непосредственностью, даже не думая скрывать охватившего ее радостного изумления. - Огюстен! Огюстен Шабо!
Годы сильно изменили его. Сколько их уже прошло? Четыре? Пять? Боже, значит, ей уже двадцать пять, совсем старуха! А Шабо больше не нескладный молоденький солдатик, мальчик, которому не терпелось доказать, что он герой.
- Я все помню, - добавила мадам де Раншу, заливаясь золотистым смехом. - Особенно того турка, которому ты понравился больше, чем я. Какая женщина такое забудет.
Она, пританцовывая от возбуждения, кружилась вокруг бретонца, самым бесцеремонным образом его разглядывая.
- Надо же, каким ты стал. Офицер. Ну, в этом я не сомневалась. Где служишь, давно в Париже? Ах, чего же мы стоим? Давай поужинаем, сейчас я разбужу прислугу…
- Не нужно, - торопливо возразил гость.
- Нет? Как хочешь. Так даже романтичнее. Вино? Коньяк?

+5

22

- Мадам… Полина… Да обождите же вы с коньяком!
Захваченный, словно водоворотом, ее радостным возбуждением, Шабо едва не сдался на милость стихии. Удержало его лишь понимание, что он сейчас не слишком удобный гость.
Да, ему нужна помощь. Но не ценой неприятностей, которые могут ожидать из-за его присутствия саму Полин. Кто знает, как далеко уже все зашло. В Париже каждый фонарный столб украшен предупреждениями о том, что пособников заговорщиков ожидает смерть.
Нет, конечно же, с мадам де Раншу ничего такого не случится, к ней у сильных мира сего отношение особое. Но, представив свою бывшую возлюбленную участницей заговора против него же, Первый консул, без сомнения, придет в ярость…
- Вы спрашивали, где я служу, - заговорил Огюстен устало. - Так вот, я дезертир. С сегодняшнего дня. Кто-то в ведомстве господина Реаля полагает, что я причастен к заговору Моро. Не имея возможности убедительно оправдаться, я просто сбежал, не дожидаясь ареста. Я бретонец, значит, шуан. Так уже решено за меня.
И вот теперь, если меня поймают… В общем, мне некуда было идти, мадам. Кроме сослуживцев, я никого толком и не знаю в Париже. А поскольку я все же не заговорщик, ни английских денег, ни явочных квартир, ни соратников-роялистов у меня тоже нет. И я подумал…
Подумал, да передумал.
- Но это неправильно, Полин. Это малодушие, - мрачно заключил опальный лейтенант, -  Я не в праве впутывать вас в подобную скверную историю. Поэтому давайте будем считать, что я просто заходил попрощаться. И убедиться, что теперь вы стали еще красивее, чем раньше. 
Говоря все это, Шабо сделал осторожное движение обратно к окну.
Честнее будет ночевать под мостом, чем прятаться за спину женщины, вынуждая ее просить за себя. Он так не может.

+5

23

Слушая невеселую исповедь бретонца, Беллиот перестала беспечно улыбаться, но не выказала особого страха или волнения.
Шабо, определенно, попал в беду, но Полина прекрасно помнила, с каким обожанием молоденький солдатик взирал в свое время на генерала Бонапарта. Говорят, что время и обстоятельства меняют людей, но не настолько же!
Конечно, он не заговорщик, свет не слыхивал большей глупости.
И не важно, что там выдумал Реаль, этот, чтобы выслужиться, не пожалеет даже мать родную. А сотня пойманных роялистов производит на публику больше впечатления, чем десяток.
- Довольно, - воскликнула молодая женщина, сообразив, что гость вознамерился исчезнуть тем же путем, которым он проник в ее апартаменты. И предусмотрительно проскользнула за спину Огюстена, тем самым отрезая ему путь к отступлению. - Я нахожу, что нам немедленно нужно выпить коньяку. Эта кушетка, заметьте, обита дамасским шелком под цвет ваших глаз, Огюстен. Присядьте на нее, окажите любезность даме.
Легко, и в то же время требовательно подтолкнув Шабо в грудь, Беллиот вынудила гостя исполнить ее просьбу. И с ловкостью, предполагающей немалый навык, опустилась пред кушеткой на колени, избавляя лейтенанта сначала от одного, а потом и от второго сапога.
«Босой не сбежит, - удовлетворено подумала Полина. - Ох уж эти мужчины, голова которых порой набита благородством так туго, как перина - гусиным пухом. Малодушие, подумать только!»
- Значит, говорите, за стенами этого будуара вас поджидают все казни египетские, арест и, быть может, расстрел? - переспросила она вкрадчиво, своими дразнящими насмешками и подначками надеясь смягчить его мрачный настрой.
Наступило время решительных мер, поэтому мадам де Раншу направилась к туалетному столику, где, среди исконно женских безделушек красовалась бутылка Мартеля. А затем торжественно вручила коньяк Шабо.
- Раз покидать эту спальню для вас так опасно, так и не покидайте ее, мой милый друг, я не возражаю.
Она вновь заглянула в глаза лейтенанта, и уже серьезно добавила.
- Не падайте духом, Огюстен. Имейте немного терпения, дайте мне немного времени. И мы вместе сожжем приказ о вашем аресте в этом камине, - и тут же снова защебетала легкомысленно. - Кстати, растопите его, прошу вас, Иначе вам придется согревать меня каким-нибудь иным способом. Растираниями, или… Право, многое сразу приходит в голову.

+6

24

*совместно*

- Хорошо, - окончательно капитулировал сломленный ее насмешливой настойчивостью Шабо. «Пленник будуара» послушно отхлебнул из протянутой ему бутылки и, оставив кушетку, присел на корточки у камина, сосредоточившись на древнем таинстве сотворения огня. Сгорит в этом огне приказ об его аресте, как пообещала Полина, или нет, не имело сейчас значения.
Бонапарт часто называл свою бывшую возлюбленную глупышкой, но, живая и непосредственная, она никогда не была глупой. Вот и сейчас сразу сказала главное: не надо падать духом.
Вскоре дрова сухо затрещали, разгораясь, сквозь каминную решетку дохнуло жаром, и на душе у лейтенанта сделалось ощутимо светлее и теплее, как и во всей комнате.
- Это я виноват в сквозняке. Я разбил окно, - покаялся он, задумчиво глядя на огонь.
- Вину придется искупить, - тихо рассмеялась Беллиот. - Не вставай, давай останемся тут.
Как только молодая женщина переставала поддразнивать бретонца, она переставала называть его на «вы».
На полу возле камина распласталась огромная медвежья шкура. Мадам де Раншу в компании недопитого «Мартеля» соскользнула не нее, устраиваясь удобнее, -  а удобнее всего было опираться на крепкое мужское плечо, - и с насмешливой снисходительностью потрепала огромную голову медведя, увенчанную широко распахнутой, когда-то наверняка смертоносной для любого противника пастью, между ушей, как нашкодившего щенка. 
- Это подарок одного русского, - похвасталась она. - Графа Демидоффа. Какой мех, какая стать! На этой шкуре буквально можно поселиться. А мы устроим на ней вечер воспоминаний.
- Русский граф обменял трофей на трофей? - не сдержав улыбки, обронил Шабо.
- Ты циник, Огюстен, - нарочито возмущенно вскинулась Беллиот, ничуть не оскорбившись. Кто чей трофей в любовной охоте - вопрос неоднозначный. - Гадкий циник. Люблю таких. Между прочим, в Египте я знала про тебя, слышала про тебе еще до нашей поездки в Розетту. Какая-то история с генералом Бертраном. Красавчик, кстати, но какой же сухарь! Постой, Огюстен, разве ты не спас ему жизнь под Абукиром?
- Спас, - нехотя признал лейтенант. - Ну и что с того. Я уже полгода в Париже и совершенно точно знаю, что генерала Бертрана нет в столице. Он в Сент-Омере. Или в Булони. Франция большая.
- И почта в ней доставляется регулярно, - иронично напомнила Полина. - Завтра же я разузнаю адрес генерала, ты ему напишешь, и… конец всем мытарствам, - торжествующее заключила она, протягивая Шабо бутылку.
В устах Беллиот все звучало так просто. Однако далеко не каждый пожелает пятнать свою репутацию, когда дело доходит до политики, заговоров и заговорщиков. Огюстен не удивится, если и генерал Бертран не захочет. Ну и к черту все. Все к черту! Вот так!
Лейтенант чувствовал, что приятно пьянеет от Мартеля на голодный желудок и от общества Полины. Жизнь - странная штука. Отвратительный день и вечер, который, казалось, поставил крест на всей его дальнейшей судьбе и карьере, оборачивался славной ночью. Только женщина способна сотворить подобное чудо.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-10-27 03:47:33)

+5

25

*совместно*

Коньяк поверх шампанского - смесь коварная и гремучая. Согревшись и заметив, что гость ее повеселел и приободрился, Беллиот щебетала, как канарейка. С удовольствием вспоминая Египет и те десятки забавных и пикантных историй, без которых невозможна даже самая кровопролитная из воен. Люди есть люди, они так часто чудовищны и смешны одновременно.
Эти воспоминания настолько захватили ее, что молодая женщина все чаще останавливала подернувшийся мечтательной поволокой взгляд на мужественном профиле так очаровательно повзрослевшего Шабо.
- Признайся, что четыре года назад ты был влюблен в меня, мой милый Огюстен, - наконец, шутливо потребовала мадам де Раншу.
- Вся французская армия была влюблена в вас, - охотно согласился лейтенант, отчего-то вдруг торопливо ослабляя ворот мундира. Наверное, виной всему был все тот же «Мартель». Бретонец пил коньяк на голодный желудок, неудивительно, что очертания будуара заметно утратили свою четкость, а голова Шабо - рассудительность. 
- Не уворачивайся от ответа, хитрец, - продолжала дразнить его Полина. - Я спрашиваю отнюдь не про всю армию. Так да или нет?
Огюстен позволил себе поглядеть на нее. Приоткрытые в легкой полуулыбке губы Беллиот влажно блестели, одинокий белокурый локон выбился из модной греческой прически на свободу и змеился по щеке языческой руной сладострастия.
Да, он действительно повзрослел.
Четыре года назад он попытался бы ответить. Подбирал бы слова, неизменно нелепые, восхищался, льстил, злился на насмешки. Теперь же молча приник губами к напряженной женской шее, погружаясь в исходящий от нее аромат флёрдора́нжа, мяты и того беспечного порока, которым извечно и неизменно пропитан Париж.
И руки Полины обвились вокруг шеи Шабо, замыкая круг давнего желания, наконец-то ставшего для этих двоих взаимным.

* * *

Когда Огюстен проснулся, Беллиот, в полупрозрачной ночной сорочке, соблазнительно приспущенной на одном плече, скрестив ноги, сидела на кровати, вся перемазанная пастельными мелками, и, закусив губу от усердия, что-то рисовала.
- Что ты делаешь?
Голова бретонца была все еще тяжеловатой после «Мартеля», он не смог бы присягнуть, что в подробностях помнит все, чем они занимались минувшей ночью. Помимо воспоминаний. Но запах молодой женщины, то, какова на ощупь ее теплая бархатистая кожа, пьянящий, не хуже коньяка, вкус ее губ, и в финале поглотивший их обоих огонь Шабо помнил совершенно точно. Не похоже было, что с наступлением дня Полина о чем-то сожалела или гневалась на него.
- Рисую тебя, - с дразнящей улыбкой художница мазнула своего натурщика мелом по носу. Возмездие не заставило себя ждать, и на кое-то время рисование было отложено.
- Похож, - наконец, признал Огстен, расправляя и рассматривая примятый только что закончившейся в постели мадам де Раншу баталией. - Именно этого бездельника я вижу по утрам в зеркале во время бритья. Ну и физиономия!
- Хочешь взглянуть на другие мои рисунки?
Не дожидаясь согласия Шабо, Беллиот перетащила на кровать большую картонную папку.
- Рискну предположить, что все это портреты мужчин, - съехидничал лейтенант. - И у всех такой же блаженно-глуповатый вид, как у меня.
- Я рисую не только своих любовников, - звонко рассмеялась молодая женщина. Хотя и их тоже. Но чаще просто по памяти. Своих знакомых. Или перерисовываю портреты, которые вижу в домах знакомых. Узнаешь кого-нибудь?
- Узнаю гражданина первого консула.
Полина и правда недурно рисовала. Среди набросков Огюстен нашел Жюно и Мюрата, но остальные лица не были ему знакомы. Не того полета он птица. Правда на портрете двух мужчин, один внезапно заинтересовал лейтенанта. Сначала Шабо пролистнул этот портрет, но потом отыскал его среди рисунков снова.
- Вот этого, кажется, знаю. Только имя никак не могу вспомнить.
- Того, что справа? Ну, еще бы! - веселилась мадам де Раншу. - Ведь это же…
- Нет, того, что слева… Босон, точно. Босон Жак. Или наоборот.
- Нет, вот этого я не знаю, знаю только то, что он брат того, что справа. И неисправимый роялист. Огюстен, может быть ты все-таки немножко заговорщик? - Беллиот весело прищурилась.
- Нет, я слишком люблю республиканок.
- Докажи!
Разговор снова прервался.
- Расскажи мне про Босона Жака, - напомнила Полина какое-то время спустя. Положив голову на живот Шабо, она мечтательно разглядывала золоченую лепнину на потолке спальни, понимая, что молодому человеку все же нужно дать кое-какой передых от любви республиканок.

Отредактировано Рассказчик (2017-10-30 17:33:08)

+5

26

*совместно*

- Это старая история. Тебе может не понравиться.
Вновь копаться в своем прошлом лейтенанту не хотелось. Прошлое и так сыграло с ним дурную шутку. И еще неизвестно, кому суждено над этой шуткой посмеяться.
- Отчего же? Так кого-нибудь убивают? - не отставала Беллиот.
- Как всегда. Когда у нас никого не убивают? Тем более в девяносто пятом.
- В девяносто третьем убивали больше, - уверено заметила молодая женщина, хоть про террор она больше слышала, чем помнила. Каркассон так далеко от Парижа, а она была в те годы еще ребенком. Огюстен, между прочим, тоже.
- Мне было двенадцать лет, - подтвердил бретонец. - Лето выдалось теплое, но никто в Бретани не вышел на поля. Граф д’Эрвильи высадился на Кибероне и занял форт Пантьевр.
Полина зевнула, незнакомые имена и названия - не слишком увлекательное начало рассказа.
- Многие из шуанов сразу присоединились к графу, но мы не успели, пока бродили по лесам, генерал Гош успел окружить роялистов, Рошкотт сказал - не пробьемся. Республиканские патрули сновали повсюду, останавливая каждого мужчину-бретонца. Но мне было двенадцать лет, - повторил Огюстен весело, - и мы с Жюльеном проходили сквозь эти посты, как игла сквозь гребень. А если попадались, начинали ныть и проситься к мамочке.
- Я хотела бы взглянуть, как ты просишься к мамочке, - хмыкнула слушательница.
- Наверное, очень убедительно. Потому что нас с братом всегда отпускали. Ну, иногда угощали подзатыльниками. Но подзатыльник - не пуля и не штык, можно и стерпеть. Тем временем республиканцы прижали роялистов к берегу, и начался хаос. Д’Эрвильи к тому времени убили, граф Сомбрёль капитулировал с условием, что всем пленным сохранят жизнь. Конечно, ему это пообещали. И конечно, обещание оказалось лживым. Тех, кто сдался вместе с графом, расстреляли. Но у тех, кто спасался с Киберона на свой страх и риск, еще оставалась надежда. Беглецам помогали крестьяне, хоть это и было чертовски опасно, синие никого не жалели.
- Кажется, у тебя было не слишком счастливое детство, - вздохнула Полина, пытаясь представить мир, в котором пришлось взрослеть бретонскому мальчишке.
- Да ладно, чего уж там, другого-то не будет. Месье Рошкотт постоянно посылал нас с Жюльеном к берегу, он и Кадудаль хотели знать, что там происходит. Однажды мы подобрали двух раненых. Успели увести их на ферму прежде, чем их заметил патруль. Один через несколько часов умер, он потерял слишком много крови…
На этот раз вздохнул Шабо, вспоминая как они, двое мальчишек, и один едва державшийся на ногах от усталости взрослый волокли умирающего через холмы, подбадривая себя надеждой на то, что женщины на ферме помогут ему. И в итоге все напрасно, смерть взяла свое.
- … А второй быстро оправился. Он был у роялистов офицером, в чине, как я сейчас. И фамилию свою предпочитал не называть. А имя сказал. Босон Жак.
- А вы?
- А что мы? Пока мы с новостями туда-обратно, еще один беглец-роялист сам добрался до фермы, просил убежища. Только там им нельзя было оставаться, республиканцы обшаривали все вокруг, нужно было пробираться в лес, в отряд. А как? Они-то не пацаны, а главное, не бретонцы. Ни слова по-нашему. Остановят - сразу ясно, что к чему.
Раз нельзя было их выдать ни за отца нашего, ни за брата… Выдадим за женщин, - решили мы с Жюльеном. - За сестрицу нашу и матушку. Старший сразу согласился, а лейтенант возмущался конечно. Аристократ. Гонористый.
Если, говорит, женщиной наряжусь, патрульные обязательно привяжутся. Где это видано, чтобы солдаты юбку пропустили.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-11-02 06:18:58)

+5


Вы здесь » 1812: противостояние » Не раздобыть надежной славы, » Скажи мне, кто твои друзья (1803-1804, Франция)