1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » Безумный день или утренний визит


Безумный день или утренний визит

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

http://www.berlogos.ru/media/uploads/10_knig_po_istorii_russkogo_interiera_berlogos_rus_int_1.jpg

Участники: Елена Оболенская, Евгений Оболенский, Александр Чернышов, нпс.
Время и место: 20 марта 1806 года. Санкт-Петербург.
Дополнительно: События, развиваются десять дней спустя после эпизода Сомнения и тревоги Федора Константиновича

+1

2

Со дня того непростого разговора с отцом, когда она призналась в тайном венчании с Оболенским, прошло более недели. К удивлению Элен, отец отнесся спокойно к ее словам и больше не возвращался к той теме. Письмо князю Андрею Петровичу, как она узнала от вездесущей горничной Фени, было написано, и Элен не сомневалась, что оно было и отправлено в дом князя. Первые дни она  вздрагивала и бежала в переднюю при каждом звонке колокольчика, ожидая вестей, но ответа князя Андрея Петровича все не было. Порываясь несколько раз пойти к отцу и узнать все, Элен каждый раз останавливалась буквально на пороге кабинета папеньки, убеждая себя, что имей ее отец вести о князе Евгении Андреевиче, то непременно бы сообщил ей.
Шли дни, и постепенно жизнь вошла в прежнюю колею, когда Элен не терзала себя отсутствием вестей от Евгения, а привычно списывала все на «сложившиеся обстоятельства». Эта фразы была очень удобна, поскольку могла вмешать себя все что угодно: погоду, плохое состояние дорог, отсутствие пера, чернил и бумаги, нарочного, забывчивость, нехватку времени. Вариантов было много, и каждый из них мог быть непреодолимым препятствием, чтобы написать ей. Иногда уязвленная гордость, как булавочным уколом, ядовито шептала, что Оболенскому она больше не нужна, что он тяготиться браком с ней. В таких случаях благоразумие отвечало, что как благородный человек князь Евгений сообщил бы ей о разрыве и отправил бы прошение в Синод об аннуляции брака.
После признания  отцу в тайном венчании и, не видя с его стороны порицания, Элен стало легче на душе, поэтому она даже обрадовалась когда Феня ей сообщила, что прибыл граф Чернышов и барыня Анна Савельевна просят ее спуститься в гостиную.
Смеясь над очередным рассказом Александра Павловича, Элен подумала, что зря она считала дурным встречаться с графом. Она ценила его как интересного собеседника и привлекательного мужчину. В мысли о привлекательности графа, Элен не видела ничего постыдного. Ведь куда приятнее, когда твой собеседник красив, а не обезображен обвисшими щеками, неровной щетиной и бородавкой на сизом носу.
Анна Савельевна и сама была довольна этим визитом. Во-первых, она радовалась, что ее Леночка перестала прятаться от гостей в своей комнате, во-вторых, граф всегда был учтив и галантен с ней, а в-третьих, она надеялась, что вот-вот граф попросит руки Леночки. Как же тяжело быть матерью и иметь на руках незамужнюю дочь, которая вот-вот станет старой девой. А выгодная партия прошлым летом была вот-вот у них в кармане.
- Ах, какой вы славный рассказчик, граф, - слащаво почти пропела Анна Савельевна, - я вот сейчас все представила до мельчайших подробностей, словно сама была на том приеме. Но вы меня извините, мне нужно отлучиться по хозяйству, поэтому я ненадолго оставлю вас с Леночкой. А чтобы вы не скучали, она может сыграть вам. Да, моя дорогая? – последние слова были обращены к дочери, а взгляд Анны Савельевны говорил, что Элен обязана сесть за инструмент,  чтобы показать все свои таланты.
Элен ничего не оставалось, чтобы выразить свое согласие. Но, когда дверь гостиной закрылась за хозяйкой дома, она, смущенно улыбнувшись, обратилась к Чернышову:
- Простите, граф, но я не знаю что сыграть для вас. Расскажите лучше еще что-нибудь забавное про английского посланника.

+5

3

Чернышов чувствовал себя в гостиной Карповых как дома. Впрочем, он везде и всегда чувствовал себя вполне уютно, и умел устраиваться с комфортом где угодно, а уж тут, где его принимали одни только женщины, он и вовсе блаженствовал. Хотя суетливость и слащавость Анны Савельевны, так неприкрыто старавшейся поймать мужа для своей доченьки, были ему смешны, а временами, даже раздражали, но вот общество Элен было приятно, чего он и не скрывал.
Он не забыл того неприятного ощущения, которое заставил его испытать Карпов, фактически выставив из дома, и, если раньше он еще временам небрежно повертывал в уме и так и этак туманную мысль о том - сгодится ли Элен на роль его супруги, которую, как ни крути, а уже пора была подыскать, то сейчас он к этой мысли и не возвращался, и с тем большим удовольствием бывал в ее обществе. Ведь всегда приятно поволочиться за красивой девушкой, особенно если знаешь, что никакой ответственности за это нести не придется. А в том, что ответственности не будет, можно было уже не сомневаться. После того, как удалось так удачно скомпрометировать Элен в глазах общества, всякие возможные претензии со стороны ее родителей бы никто даже близко слушать не стал. Особенно, стоило ему лишь раз или два "ненароком" в качестве анекдота пошутить среди своих знакомых о том, какой очаровательно- доступной становится некая барышня, когда переберет. Язык - великий политик. Ведь стоило сказать "становится" вместо "стала" как у слушателей моментально сложилось представление о том, что такое положение вещей отнюдь не единично.
Карповы, правда, еще не знали о том, как постепенно, но ненавязчиво изменяется их репутация в свете. Постепенно-полегоньку, передаваясь в виде анекдота из уст в уста и обрастая подробностями, брошенное как бы между делом упоминание за вином и картами среди молодых мужчин - ко времени начала балов и приемов уже прочно расползется и в среде почтенных мамаш и словоохотливых девиц, поэтому сейчас он наслаждался полной свободой. Можно было раз за разом заходить все дальше во время встреч с ней, то ненароком коснувшись руки, то позволяя себе смелые шутки, по-чуть-чуть, понемногу, продвигаясь из вежливого-светского общения к общению почти интимному, от которого лишь пара шагов до поцелуев, а потом, как знать, возможно и того дальше, а Карповы, даже если и сообразят к чему дело идет - и пикнуть не посмеют. Так что да. Чернышов блаженствовал. И даже не удивился тому, что Анна Савельевна ушла.  Немедленно переменил позу, расслабленно откинувшись в кресле (правда, замаскировав причину этой перемены под добродушный смех), и закинув ногу на ногу, смеясь, ответил.
- О-о, об этом субъекте впору песни складывать. Вообразите, месяца два назад, этот любитель бульдогов в один прекрасный день принял приглашение князя Збарецкого на охоту, которую устраивал его зять у себя в имении. Дороги, как вы понимаете, по весне развезло, лесные тропы и того пуще, к вечеру охотники перемокли, перемазались да перемерзли всех всякой меры, да по возвращении затребовали истопить баньку для сугреву. Ну а деревня предрасполагает, хлебнули самогончику с семгой, этому мистеру уже после пития этого изрядно поплохело, а потом и полезли в парилку. С веничками да пивом, как полагается. Перво-наперво полезли у него глаза на лоб, как пивной парок воздух наполнил. Когда увидел, как наши господа веничками друг дружку охаживают и вовсе ошалел, Михаил Юрьевич говорит - так и застыл с открытым ртом, шайкой прикрываясь, а как его самого на лавку положили, так заорал благим матом, вырываться стал, чуть ли не в драку полез, да дышать-то нечем, из него и дух вон. Шлепнулся, как рыба выпотрошенная, только и ловит воздух, да глаза выкатывает. Выволокли его, в прудик окунули, думали в себя придет, да какое там - задергался, как блаженный, насилу в чувство привели. Ну, думают, теперь за стол, как положено, да сей представитель великой нации как снова баню издали увидел - вырвался, и деру дал, в чем был, одни пятки и сверкали. Только через час его в лесу выловили, уже полубесчувственного, и грязного как леший, всего в веточках да хвое. Уж как его там обратно возвращали - не ведаю, да только воротился он в Петербург словно не с отдыху, а с войны, а баньку с этих пор не иначе как рашен хелл не именует, и каждый раз при упоминании оной - трясется аки лист осиновый. Да что с них взять, англичане же - Чернышов сделал пренебрежительный жест, переменил позу, глянул на дверь, подался вперед и заговорщически зашептал.
- Вы все же сыграйте что-нибудь, Элена Федоровна. Да хоть Моцарта, хоть "Барыню". Ведь так очаровательно сидим, наедине, да ведь приличия не позволяют надолго так беседовать. А коли вы за роялем, то оно вроде как само по себе все приличия оправдывает, так может и Анна Савельева обратно не заторопится, коли будет слышать музыку! Ваше общество столь упоительно, а удовольствие видеть вас наедине - столь редко, что я не могу не попытаться продлить его, тем более, если можно это сделать, за рамки приличия не выходя.
Он поднялся, протягивая ей руку, и провожая к инструменту снова заговорил, не давая возможности задуматься над своими словами.
- Между прочим, когдато в детстве я страстно возлюбил фортепиано, и потребовал, чтобы меня учили вместе с моей кузиной, ибо сам был еще слишком мал для уроков. Ну а кузина была не в восторге, я ей явно мешал. Буквально жить готов был у инструмента, и вечно путался под ногами. И вот однажды, являюсь я до начала урока, невтерпеж было ждать, открываю крышку, чтобы побренчать, пока кузины и учителя нет, а там, на каждой клавише - дождевые червяки разложены. Аккуратненько так разложены, как по линеечке. Право, с тех пор иногда как подхожу к инструменту, так мороз по коже, потому что представляю.... - он картинно содрогнулся, изобразив ужас, и прикрыл газа свободной ладонью. - А вдруг они снова там!

Отредактировано Александр Чернышов (2018-05-06 00:19:56)

+2

4

Элен с некой рассеянностью слушала рассказ Чернышова о приключениях английского посла в бане.  Говорить подобное в присутствии дамы это pas comme il faut, но граф так азартно все расписывал, словно она должна было оценить его остроумие и сказать «charmant» захлопав в ладоши.  При ней раньше никто не вел таких разговоров, ни брат, ни отец, да и в других гостиных она не слушала ничего подобного.
От порыва встать и уйти, сославшись на головную боль или неотложные дела, ее удерживала элементарная вежливость, да необходимость потом объясняться с маменькой.
Фортепиано было действительно спасительным прибежищем до той минуты, пока не вернется маменька. В том, что та намеренно ушла, Элен теперь ни чуточки не сомневалась, но как никогда раньше желала ее скорейшего возвращения.
Что-то переменилось в поведении Александра Павловича. Вот и сейчас, в его словах о приличиях было нечто такое, отчего Элен почувствовала себя неловко. Ей казалось, что граф памятуя об их tete a tete в оранжерее, ведет себя более развязано, чем обычно. 
А меж тем, Чернышов говорил без умолку, рассказывая уже вполне безобидные истории о детских проказах. И как очаровательно он это делал! Как никто другой Александр Павлович настолько красочно живописал дождевых червей и так картинно содрогнулся, когда она открыла крышку инструмента, что Элен невольно рассмеялась, и смех получился живой и задорный, словно граф и не говорил про баню, самогон и семгу.
- Как видите, тут ничего подобного нет, - с тем же смехом заметила Элен, перебирая листы нот.
-  Полагаю, родители должны были поощрять ваше стремление совершенствоваться в игре на фортепиано и сейчас вы играете не хуже своей кузины, - светски-вежливо продолжила Элен, выбрав нужные листы.
- Я вам сыграю сонату Гайдна.
Уже перебирая клавиши фортепиано, Элен почувствовала себя спокойнее. Знакомые звуки музыки, постепенно заполняли все ее мысли.  Какая же она была глупая, когда волновалась из-за ухода маменьки. Конечно же  папенька все рассказал ей. И Элен, как замужней даме, нечего стыдиться, оставаясь наедине с Чернышовым.
Исполнение коротенькой сонаты заняло минут пять, и все это время Элен даже не взглянула украдкой на Чернышова, смотря лишь на черные и белые клавиши фортепиано. С ее стороны это не было ни кокетством, ни страхом лишний раз взглянуть на Александра Павловича. Ей просто хотелось играть для себя, слушая привычные звуки нехитрой сонаты.
- Может, вы теперь хотите сыграть? –  шутливо спросила Элен, когда замер последний аккорд.
За дверью послышался шум, и Элен посмотрела в ту сторону, надеясь, что маменька решила вернуться к гостю.

Музыкальная пауза. Гайдн.

Отредактировано Елена Оболенская (2018-05-03 09:23:20)

+3

5

- С удовольствием, но только вместе с вами. - Чернышов ослепительно улыбнулся, перешел к клавиатуре, и предупреждая возможное поползновение Элен предложить ему стул, поднял ладонь -
- Нет-нет, не беспокойтесь, я великолепно устроюсь.
Сказано-сделано, он небрежно придвинул небольшой пуф, который был куда ниже, чем банкетка Элен,  благодаря чему их головы оказались на одном уровне, уселся, и картинно размяв пальцы, стал наигрывать левой рукой мерное вступление к "Лунной сонате" как и полагается, при игре в четыре руки, создавая аккордный фон для основной мелодии, которую полагалось играть Элен. 
Она и заиграла. Чернышов блаженно прижмурился. Сидеть с ней рядом за фортепиано, наедине, да еще под звуки нежной, меланхоличной мелодии, было чудесным. Когда она играла, ее лицо тоже менялось, словно бы отражая настроение, окутываемое магией звуков. Таких грустно-одиноких, взывающих к чему-то недостижимому, далекому и прекрасному, о, это всегда создает нужное, лирическое настроение.
Она играла, он аккомпанировал низкими аккордами, не отрывая взгляда от ее профиля, благо повторяющийся с механической точностью набор клавиш не требовал он него какой-либо сосредоточенности, словно тоже охваченный нежностью мелодии склонял голову все ниже, прикрыв глаза, словно весь унесшись в какие-то неведомые дали, зато при этом с удовольствием вдыхая аромат ее духов, ее тела, находившегося так близко...
Невнятный шум за дверью, а точнее, даже не за дверью а, кажется где-то внизу, усилился, там слышались чьи-то голоса, кто-то сбежал по лестнице, внизу послышался ясно выраженный ах Анны Савельевны, ее торопливый голос  с какими-то не то восторженными, не то удивленными интонациями, (ну до чего все же пронзительный у нее был голос, даже отсюда было слышно, хотя слов было не разобрать), потом какой-то невнятный шум на лестнице.... наверное еще кто-то спускался вниз. Великолепно, видимо все население дома сейчас внизу, и сей незапланированный тет-а-тет никто нарушать не собирается, а ему не терпелось приступить к продолжению того, что он с таким успехом начал в своей беседке, и теперешняя ситуация казалась весьма подходящей.
- Боже мой, как же это прекрасно - шепнул он, придав своему голосу должную восторженность, какую и следовало, чтобы не спугнуть околдовывающую девушку негу мелодии - Как же чудесно видеть, как из-под ваших пальцев струится волшебство. Как вы, ваша нежная душа, расцветает в ваших глазах, когда вы играете... - он склонял голову все ниже и ниже, шептал все тише и тише, осторожно продвигая свободную, правую руку за банкеткой, осторожно касаясь теперь кончиками пальцев  ее, сколотых в узел на затылке, и ниспадающих до середины спины струящихся темных волос.
Воистину, речи такого рода дурманят девушкам головы не хуже выпивки, и он хорошо это знал, главное было только не поторопиться и не спугнуть ее.  Терпение и полное погружение в роль трепетного воздыхателя, были непременным условием на пути к дальнейшему.  А уж потом, когда подобные нежности станут обычным делом, можно будет пойти и дальше, и тогда уже роли кардинально поменяются, ему ли было не знать, какими преданными и готовыми ждать до бесконечности становятся такие вот девы, в надежде на ласки любовника и прежние нежные слова. И голос его трепетал, тихий, нежный, околдовывающий, словно обволакивая девушку нежнейшим бархатом самых проникновенных признаний.
- Право, вы прекрасны... О, если бы вы только видели себя сейчас, когда на вашей коже играют солнечные блики, а волосы блестят под солнцем... вы бы наверное влюбились сами в себя, как Нарцисс, потому что невозможно остаться равнодушным, видя, и ощущая вас рядом.... Боже мой. Я очарован вами, вы ведь это знаете! Вы... вы восхитительны! Волшебница... околодовывающая волшебница! Рядом с вами я теряю голову... мне трудно дышать... вы... вы.... как же вы..
Его дыхание уже касалось ее ушка, щекотало шею, и он не слышал шагов на лестьнице, потому что, придвигаясь все ближе и ближе, он обвил рукой ее талию, и продолжая все тише и тише, словно и вправду околдованный, шептать комплименты, коснулся губами ее шеи, привлекая девушку к себе, нежно, чтобы не спугнуть, но достаточно властно, чтобы она, разнежившись под сладким туманом его слов, позволила себе покориться ему.

Отредактировано Александр Чернышов (2018-05-06 00:19:36)

+2

6

Выбранная Чернышовым  соната Бетховена как нельзя лучше подходила для исполнения в четыре руки. Ей так редко доводилось играть с кем-то в четыре руки, что она немного волновалась. Но волновалась зря. Граф был великолепным исполнителем. Чутким к темпу ее игры, четко исполняющий свою партию.
В какой-то момент Элен обернулась к нему с благодарной улыбкой. Как ей было отрадно видеть, что Александр Павлович был, как и она увлечен музыкой.  И ей было безразлично уже что за шум за дверью, по какой причине матушка опять повысила голос на ключницу или еще кого из прислуги.  Элен не хотелось нарушать ту гармонию, что царила в комнате.
- Вы великолепно играете, - шепнула она в ответ на его комплимент, не отрывая глаз от клавиш. Ей была приятны его слова. Кому же может быть неприятно, когда говорят о красоте твоей души. В этот момент она даже простила ему, бестактный рассказ о посланнике. Почти простила.
Она не хотела терять очарование момента, но гармония была нарушена Чернышовым.  Его шепот нежных слов больше не кружил ей голову, как давеча в оранжерее, а заставлял насторожиться. Пытаясь сосредоточиться на игре, Элен едва не допустила ошибку, а потом…
Потом она и сама не поняла, как все произошло. Нежные касания его рук, близкое, горячее дыхание, сбивчивый шепот, прикосновение его губ…
- Как вы смеете?! – Дрожащим голосом вскричала Элен, стремительно поднимаясь с банкетки.  Движение руки, и она услышала звонкий звук пощечины, резко раздавшийся в тишине комнаты, где только что звучала мелодия Лунной сонаты.
- Подите прочь! 
Элен хотела гордо выпрямив спину и вздернув вверх подбородок, с презрением в глазах показать Чернышову на дверь, но вместо этого схватила с инструмента вазу, в которой стояли подаренные графом цветы и плеснула ему в лицо.
Уже поняв ужас всего произошедшего, Элен закрыла руками лицо, трясясь от ужаса всего произошедшего.

+4

7

Какими словами описать возвращение, когда уже сотни раз отказывал себе даже в мечтах о нем?!
На усеянном трупами поле Аустерлица, среди грохота паливших в упор ружей, сквозь строй которых они прорывались напролом...
В колеблющейся полутьме  походном госпиталя, под хлопанье брезентового тента на декабрьском ветру...
На узкой койке в пропахшем кровью, гноем и смертью лазарете, придавленный незримой, смертной тяжестью, давившей на грудь, и мешавшей дышать...
В крошечной мансарде маленького домика в Брюнне, где единственное маленькое оконце, нараспашку открытое днем и ночью, не могло ни впустить внутрь достаточно воздуха, ни выветрить тяжелый запах немытого тела, кровавой сукровицы и зловонного ледяного пота, от которого его трясло больше, чем от лихорадки...
На кривых заснеженных улицах, по которым брел не зная куда, без гроша в кармане, валясь в грязные мерзлые лужи, и поднимаясь снова...
В каморке остравского гробовщика Прохазки, харкая кровью и трясясь от лихорадки...
На куче подгнившего тряпья в заброшенном домишке какой-то безымянной силезской деревушки, замерзая от февральского мороза, под кучками снега, которые надувало на него через пустые проемы окон...
В духоте и чаду Лодзинских мыловарен, задыхаясь от зловония потрохов и едких паров щелока, едва не теряя сознание от слабости, под пронзительный скрип неподъемного ворота...
На бесконечных дорогах, среди обледенелых луж, то подтаивающих, то снова схватывающихся льдом, под мартовскими ливнями и пронзительными ветрами, когда вновь и вновь терял сознание от усталости и голода...
В мрачном подвале какого-то белостокского притона, где прокопченный потолок, надвигаясь на самый лоб, заслонял собой перекошенные от ярости, багровые от выпивки рожи, сливавшиеся колышущееся пятно...
Везде.
Он запрещал себе надеяться, но надеялся.
Запрещал себе думать о ней, но думал.
Тысячи и тысячи раз, готовый поддаться бездонной пропасти, в которой был блаженный покой, тысячи раз заставляя себя выдираться из слабости, из бреда, из цепких объятий искушения этим покоем, он запрещал себе верить, не верил, но все же шел.

Деньги, оставленные Шабо, закончились задолго до того, как его перестала трепать лихорадка, задолго до того, как к нему могли бы вернуться силы. И оттуда, из промерзшего Брюнна, стоя на узкой улочке, под мелким снежком, в драном одеяле вместо плаща и старых, разваливающихся сапогах на которые расщедрилась напоследок, втихаря от матери,  фройляйн Гженка, за тысячу восемьсот верст от дома, без бене оправившись от тяжелейшего ранения, едва держась на ногах от слабости, придерживаясь за столбы и заборы - мог ли он позволить себе надеяться, что дойдет?
Дойдет домой. К отцу. К Элен...
Не мог. Вот и не надеялся. Но шел и  шел, и путь, который здоровый человек, имеющий хотя бы возможность нормально есть и спать, прошел бы за сорок с гаком дней, растянулся для него в заполненную мутью и холодом бесконечность. Хоть и был уверен, что идет только к своей смерти, да иначе никак и быть не могло.
Проходи его путь по другим местам - можно было бы найти хоть кого-то доброжелательного, кто отправил бы весть отцу, кто хоть позволил бы отлежаться да подлечиться, но увы, слишком много злобы породила Россия на этих землях, чтобы русский, оказавшись один, слабым, больным и без гроша в кармане, мог легко найти сочувствие и помощь. Скорее уж наоборот.
Даже единственная на всем пути встреча с соотечественниками не стала спасением. Двое полупьяных почтарей закусывавших на облучке почтового фургона вначале просто хохотали, когда истощенный, шатающийся, грязный и оборванный забулдыга попросил взять его с собой, или хотя бы, дать знать его отцу-князю. Предложили выпить с ними, решив, видимо, что это такой оригинальный способ разжиться выпивкой, а когда повторил просьбу - так все и закончилось. Видимо кто-то из двоих попросту двинул приставучего бродягу голове, чтобы не мешал отдыхать.
Он так и не помнил, когда и каким чудом оказался в монастырской лечебнице, где снова провалился в бред и лихорадку. Не помнил, как среди туманного полузабытья, на настойчивые расспросы сердобольного францисканца, сказал, кто он и откуда, и так и не узнал, кто из этих молчаливых братьев все же написал старому князю. И не поверил своему плывущему в смертельном истощении сознанию, когда, открыв глаза на звук гудящего где-то над крышей лечебницы, звук воскресного колокола, увидел рядом с собой залитое слезами лицо отца. И вновь закрывая глаза удивился собственному бреду. Ведь кому, даже в бреду могло прийти в голову, что Андрей Петрович Оболенский умеет плакать.

Как ни возвышенны и красивы человеческие качества, но увы, презренный металл, все равно оказывается сильнее. Ведь лишь после того, как выяснилось, что умиравший от истощения и засевшей в легких застарелой, недолеченной болезни, оборванный бродяга - сын богатого князя - все пошло совсем по-другому. 
Крепкий, свежий бульон вместо разведенной на воде мазни,
Чистая теплая комнатка, вместо холода улиц и стылости огромного зала монастырской лечебницы.
Заботливый уход сиделки вместо молитв за упокой души, которые ежедневно служили братья-францисканцы заботившиеся скорее о подготовке душ больных к переходу в мир иной, нежели об их излечении для мира этого.
Полноценное лечение ежедневно наведывавшегося врача, вместо  отвара из дубовой коры - единственного средства, которого в этом приюте для обездоленных было вдоволь.
Нормальный сон в тишине и покое, вместо горячечного метания среди стонов, хрипов, тихой ругани прочих страдальцев.
И чудо не заставило себя ждать. Чудо, которое, как оказалось, стоило совсем недорого, но без денег оказалось недоступным. Впору было задуматься, какая, в сущности безделица нужна, чтобы не позволить человеку сдохнуть беспризорным от холода, голода и болезней, как бездомная дворняга.
Но тогда он об этом уже не задумывался. Потому что, когда способность ясно думать и силы внятно говорить к нему вернулись - единственное, о чем он мог думать, помимо чуда вновь увидеть отца - это была Элен. Он рассказал ему о ночном венчании в первый же день, даже еще не зная - наяву ли видит его перед собой, или это всего лишь бред. И потом, когда более-ли менее оправился, рассказывал вновь, расспрашивал, и жадно слушал, полулежа в удобном экипаже, который во весь опор нес их в Петербург.
Тогда он и узнал, что его имя попало в официальные списки пропавших без вести, а выжившие в аустерлицкой мясорубке, видевшие своими глазами, как он рухнул с коня, рассказали об этом Смолину, едва вернулись в за ранеными в лагерь. И Смолин же, забравший себе Корсара, который примчался обратно с пустым седлом, привел его отцу друга, и рассказал об обстоятельствах его, Евгения "гибели". И князь Андрей Петрович три месяца считал сына погибшим, до тех пор, пока не получил странно письмо от какого-то незнакомого монаха, в котором сообщалось, что сын его тяжко болен, и лежит в монастырской лечебнице. Благодарением судьбы было то, что старый князь не отмахнулся от этого письма, как от глупой шутки. Ведь он совершенно точно был уверен, что тот мертв. Но, таково уж свойство человеческого разума, хвататься за любую, даже абсурдную надежду. Он помчался по указанному адресу, меняя лошадей и экипажи, почти не делая остановок в дороге, несмотря на солидный возраст, и вот, теперь, вез сына домой, заботливо следя на каждой остановке за тем, чтобы он был устроен как следует, а то и затягивая очередной переход на несколько дней, давая ему возможность отлеживаться и восстанавливать силы, несмотря на то, что Евгений рвался в Петербург, и по мере того, как к нему возвращались силы - остановки эти в пути становились все короче и короче.
Только теперь, когда за окошками экипажа проплывали русские деревеньки, повсюду слышалась русская речь, и даже запах дыма, воды и талого снега стал как-то по особому знакомым,  Евгений поверил, и понял, что все-таки вернется.
И все равно, когда вновь, спустя девять месяцев, он вновь ступил на мощеные улицы Петербурга, увидел мосты над Невой, шпиль Петропавловской, купола его соборов, островерхие крыши и высокие окна его домов, исхудавший, высохший, с навсегда подорванным здоровьем,  но, все же, живой, он не находил в себе сил, чтобы заговорить от подкатившего к самому горлу сердца, колотящемуся в отчаянной смеси восторга, тоски, ожидания и пронзительной нежности. К этому городу, где среди многих тысяч людей живет та, к которой он тянулся мыслью, задыхаясь в агонии оттуда,из брюннского лазарета августинцев, где прежний враг, ставший другом, во второй раз спас ему жизнь и открыл тот путь, который наконец привел его к ней.
Он не заметил ни лакея, открывшего ему дверь, и что-то забормотавшего, ни толком не обратил внимание на степенного слугу, вышедшего осведомиться - к кому изволил явиться господин. Слуга не узнал его -  лицо Оболенского обветрилось и исхудало, глаза запали, скулы выперли так, что казались вот-вот прорвут кожу, в волосах появилась проседь, в безликом сюртуке, купленном во время одной из остановок по дороге, поскольку он не хотел тратить время заезжая домой - Евгений был так непохож на щеголеватого офицера, которым навещал этот дом почти год назад, что это было неудивительно. Зато едва он успел осведомиться - дома ли Карповы, на лестнице, ведущей в холл, появилась Анна Савельевна. И уж она-то узнала гостя моментально, а узнав, охнула и схватилась за сердце, вцепившись другой рукой в перила, и глядя на невесть откуда свалившегося зятя во все глаза. Откуда-то сверху доносились звуки фортепиано.
Оболенский, которого буквально грызло нетерпение едва заставил себя выжать хоть минимальный набор вежливых фраз, вроде - пожелания доброго дня и уверений, что хозяйка дома очаровательно выглядит, и почти тут же, с места в карьер, уже почти не скрывая своей, все усиливашейся по мере приближения цели, почти лихорадочной спешки. Когда давно желаемое, и так долго казавшееся неосуществимым, оказывается так близко - секунды растягиваются в часы, а внутри все так и горит, подстегивая, быстрее, быстрее, словно гонимое страхом, что вот, в последнюю секунду, все снова сорвется, и...
- Она наверху... - едва слышно пролепетала Анна Савельевна, пытаясь привести в порядок собственные мысли, но, как назло, не находилось ни одной, и даже слова, которые находились у нее в любое время, в любом количестве, чтобы заболтать кого угодно - вдруг куда-то исчезли от вида появившегося на пороге ее дома покойника.
С жаром поцеловав трясущуюся руку тещи, не слушая невнятных попыток что-то сказать, и сам торопливо пробормотав что-то, он уже взбегал наверх, через две ступеньки, не видя ничего, кроме заветной двери, из-за которой доносились теперь звуки лунной сонаты.
Сердце выскакивало из груди, легкие, после болезни непривыкшие к такой резкой нагрузке, сипло посвистывали на каждом вдохе, в висках застучало, и он уже не думал ни об этикете, ни о вопиющей бестактности, вот так, врываться словно к себе домой, и вообще ни о чем, кроме того, что сейчас, там, за дверью - ОНА!
Он рванул на себя дверь, даже не вспомнив о том, что в двери полагается стучать, и замер на пороге.
Как громом пораженный.
Элен и вправду была здесь. Но была не одна. Она сидела у рояля с каким-то франтоватым господинчиком, который играл с ней в четыре руки... точнее в три. Поскольку именно в это время эта самая свободная рука, по-хозяйски приобняла девушку за талию, а склонившийся к ней тип коснулся губами ее шеи.
Как будто пороховой снаряд взорвался в голове у Оболенского. Он прирос к полу, забыв дышать, глядя раширившимися глазами на эту картину, точто летучая мышь, напоровшаяся на древесный сук, и насквозь им пропоротая, без тени мыслей в голове, без каких-то вопросов, настолько всему этому не было места в глубочайшем шоке, обрушившемся на него, как удар дубиной по затылку.
Но в следующее же мгновение - словно вернулись все движения и звуки. Возмущенный вскрик Элен,  хлесткий звук пощечины, ее рука, схватившая вазу, и словно какие-то невидимые тиски разом разжались, выпуская Оболенского из схлопнувшейся, казалось, намертво, хватки.
Мыслей по-прежнему не было - но было кое-что поважнее - цель. Он рванулся к ним, лишь краем сознания уловив поток воды, резкий жест Элен, то, как отшатнулся, но не смог увернуться этот незнакомец, схватившийся от пощечины за щеку, и не рассуждал, когда в несколько шагов, оказавшись с ними ряд, сгреб того за ворот, с неведомо откуда взявшейся силой, вздернул того на ноги, и что было сил впечатал свободный кулак ему в скулу, промахнувшись мимо челюсти.

+3

8

Ну до чего же Чернышов не любил, когда девицы, начинали ломаться. Ну, право, зачем все это надо, ведь все это напускное, все это - дань наставлениям матушек и тетушек, дань никомуненужным приличиям, будь они неладны. Ведь все же знают, что девицы прямо-таки мечтают об объятиях и поцелуях, как во французских романах, о красивых и нежных воздыхателях,  восхищающихся их, девиц, красотой, так какого же черта им еще нужно? Подчеркнуть свою девичью честь, или потому что "так положено"? Ха, можно подумать!  Нет, конечно, время от времени ему даже нравилось играть в эти игры, но, проклятье, сейчас-то это уже пройденный этап! Ведь после того, как девушка так отвечает на поцелуй (он, разумеется, не особенно принимал в расчет,  что произошло это под воздействием спиртного) очевидно, что и продолжение будет для нее весьма желательным. А тут - пощечина. Ну ладно, это все было, тоже своего рода часть игры, но вот ваза?! Поток воды в лицо? Даже кажется какой-то цветок, сломавшись, повис на ухе, а дорогой сюртук вмиг стал похож на губку! Это уже ни в какие ворота!
-Что... -начал было он, поднимаясь, когда случилось непредвиденное
Человека влетевшего в комнату, Чернышов заметить не успел, зато услышал как жалобно хрупнул шелковый платок, когда его сгребли, и...
Еще никогда. Никогда, графа Чернышова не били кулаком в лицо. Пощечины от дам, да, случались, и в большинстве своем игривые, с намеком скорее на флирт, чем на негодование. Но так?
Никогда, разве что в Пажеском корпусе, когда случались обычные мальчишеские свалки, но там все было по-другому, бестолковое махание кулаками, которое если и попадало по каким-то частям тела, то такого эффекта не производило. Скула вмиг как-то странно занемела, зато тяжело и больно ударило где-то в глубине, позади глаз, отчего на мгновение перед его взором вспыхнули искры и зазвенело в ушах. Надо же, а всю жизнь полагал такой эффект избитой метафорой недалеких прозаиков.
И только через нескоько секунд осознал, что находится уже не на пуфе у рояля а где-то на метр позади него, пуф валяется опрокинутым, а под локтем у него растекается лужа, промачивая рукав. И сам локоть тоже болит. Повидимому он налетел на какой-то шкафчик, опрокинув при этом, стоявший на нем графин с водой, и удержавшись благодаря этому шкафчику на ногах. Благодушию этот факт никак способствовать не мог.
- Что это значит! Вы кто такой?!
Незнакомец, выглядевший отнюдь не внушительно, скорее уж наоборот, походил на человека, едва оправившегося после долгой болезни, тем не менее, похоже ощущал себя всесильным! Да еще смотрел так! Нагло и дерзко! От негодования у Чернышова сперло дух. Он был непревзойден в словесных дуэлях, и мог осадить любого, но что касалось банального рукоприкладства - это было так непривычно и некомфортно, что он буквально потерял нить происходящего, отчаянно соображая, как следует себя вести. Соображалось туго. Да еще когда этот псих шагнул вперед, сжимая кулаки, с белым как бумага лицом, и черными провалами расширившихся до предела зрачков. Выглядел он как человек, настолько не владеющий собой, что Чернышов невольно попятился, хотя трусом никогда не слыл.
- Убирайтесь. - визитер не говорил, а скорее шипел.
- Это еще почему! - Чернышов выпрямился, и с видом оскорбленного достоинства поддернул ворот сюртука, окидывая возмущенным взглядом обоих, - По какому праву...

+5

9

Оболенский, который от бешенства слышал все как через слой ваты, оглушаемый диким стуком сердца где-то в горле, в ушах и затылке, шагнул к нему, уже ничего не соображая, и готовый в буквальном смысле слова спустить хлыща с лестницы. Даже мысли не возникло - а хватит ли у него на это сил. Он вообще словно вылетел  из времени, и из ситуации, и из собственного тела. Мыслей не было вообще ни о чем, словно самую возможность думать в этом мире еще не придумали. Доминанта была лишь одна - вышвырнуть эту мразь к чертям собачьим.
О, если бы Элен отреагировала на поцелуй и объятие как-то по другому, если бы даже просто залепила затрещину, при этом ограничившись стандартным набором возмущений - он бы так и остался приросшим к полу, а потом развернулся и ушел, и может быть рухнул где-то на лестнице от разрыва сердца, осознав предательство. Но, то, что Элен окатила этого хлыща из вазы - как-то разом расставило по своим местам, Евгений даже сам бы не сумел дать себе отчета в том, чем именно этот жест так однозначно стал решающим. Но ситуация была ясна - вместо стандартной измены, которую так любят описывать в литературе, когда возвращаясь откуда-то издалека, влюбленный застает любимую с другим, тут было прямо-таки вопиющее событие - этот тип попросту домогался ее, а за это ответ мог быть только один.
- По праву того, кто находит ваше поведение по отношению к даме недопустимым - прохрипел он стискивая кулаки до белизны в костяшках. -  Убирайтесь!

+5

10

Чернышов побагровел. Еще никто и никогда не указывал ему на дверь. Да еще в присутствии женщины! Да еще так нагло! Он выпрямился с самым оскорбленным видом, одергивая лацканы сюртука, и цедя сквозь зубы:
- Дама сама имеет право решать, чье присутствие ей более желательно! Предлагаю вам, сударь, самому немедленно удалиться, и, ради нее, так и быть, я готов принять ваши извинения, и готов в этом случае, ради нее забыть об этом инциденте. В противном случае вы сильно пожалеете!

+5

11

Оболенский обернулся к Элен, его светлые глаза вопросительно впились в девушку как два кинжала. Уж не ошибся ли он? Уж не желает ли она и вправду, чтобы этот тип остался. Почему он так уверен в себе? Уж не была ли эта сцена попросту игрой, в которой девушка изображает недотрогу лишь чтобы подразнить ухажера? Неужели... У него перехватило дыхание,  лицо побелело до синевы, казалось, одна только ярость еще держит его на ногах.

+5

12

Шум в комнате заставил ее убрать ладони от лица, и Элен вначале не поверила своим глазам. Это не могло быть правдой! Элен казалось, что у нее остановилось дыхание и все плывет перед глазами. Нащупав руками банкетку, она опустилась на нее, держась за фортепиано, чтобы не упасть.  Евгений? Он? Или ей это кажется? Но это не может быть он! Нет!
Все ее сомнения исчезли, лишь она услышала голос. Теперь сердце стало таким огромным, что ему не хватало место в груди. Он! Он! Он! – отбивало сердце так сильно, что отдавало в висках.
Еще мгновение и на смену радости пришел стыд. Пресвятая Богородица! Что он о ней подумает?! «Господи, помилуй», - пронеслось в ее мыслях пока мужчины что-то говорили друг-другу.
Он! Это он! – сердце стукнуло сильнее, когда Оболенский обратился к ней. Это его глаза!
- Ты! – Элен не могла больше оставаться на месте и, подбежав к мужу, обняла его.
- Eugène! Mon chéri! – шептала она, уткнувшись лицом в его плечо и совершенно позабыв как тому ненавистен французский.
- Прошу вас, Александр Павлович, уйдите. Сейчас. Именно сейчас.
Элен обернулась к Чернышову и почти с мольбой посмотрела на него. Она хотела лишь одного – остаться вдвоем с мужем.
Она не видела, но слышала, что у двери в комнату собирается челядь, слышен какой-то неестественный голос маменьки, велящий послать за Константином Федоровичем...

Отредактировано Елена Оболенская (2018-05-14 21:01:10)

+4

13

Тысяча камней разом свалились с плеч, от того света, которым вспыхнули ее глаза, от ее голоса, от прикосновения ее рук. Оболенский разом забыв и про Чернышова, и про все невеселые мысли, что, случалось, волочил за собой по дорогам своих мытарств, и про то, что они не одни и про голоса за дверью. Может быть ему следовало красивым жестом, которые так любят описывать в романах, обхватить ее за талию и закружить по воздуху, но плевать сейчас было на все жесты в мире - он попросту сграбастал ее в охапку, совершенно не-романтическим и не-героическим жестом, смял, притиснул к себе, не заботясь о том, что может напугать ее или причинить этим боль, вжался лицом в ее волосы, чуть ни не наваливаясь-опираясь на нее всем своим весом, потому что от судорожной дрожи, которая раз, и еще раз, и еще, сотрясла все тело, боялся не удержаться на ногах. Горло тоже сжало так, что проговорить что-то что, наверное, положено говорить в таких случаях - он не мог, и даже не пытался, пряча лицо в ее волосах и накрытый с головой целой волной мыслеощущений, которые не взялся бы сформулировать.
Дошел. Дошел! Вот она! Тут, вот прямо тут! В руках! Все закончилось, закончилось! И она моя! Моя! Моя!
Он не сразу сообразил, что оказывается зашептал эти слова вслух, едва только хоть чуть -чуть отпустил спазм, сжавший горло, и шептал теперь, сбивчиво, не выбирая слов, сам себя не слыша, потому что удары сердца в ушах заглушали собственный шепот, и не зная слышит ли она, но какое это имело значение, когда его буквально колотило, она была здесь, в его объятиях, доверчиво прижимаясь к его плечу,и Евгений, то покрывая поцелуями ее темноволосую головку, то вновь зарываясь лицом в ее волосы шептал:
- Моя! Моя... Родная... Хорошая моя... родная... моя...

+4

14

Взбешенный Чернышов не верил своим глазам. И ушам тоже. Виданное ли дело?! Мало того, что приятный день ознаменовался оплеухой, да еще и душем из вазы, а еще потом и ударом, от которого вот только сейчас начало отходить онемение и тяжелым, горячим ощущением, словно проступая изнутри, стала отзываться левая скула.
Так еще и изволь любуйся на эти медвежьи объятия, которым, глядите-ка, недотрога кажется и не собиралась противиться. А тут еще и это?!
Пожалуйста, уйдите? Именно сейчас!
Проклятье! Тысяча проклятий! До сих пор выражение "закипела кровь в жилах" Чернышов полагал выдумкой бульварных писак, но теперь ощущал сам, словно все тело его налилось крутым кипятком, защипало и закрутило, казалось, каждую мышцу, каждую жилу, сердце, ладони и стопы в противовес, как-то странно заледенели а дыхание сперло где-то в желудке (да, он знал, что желудок к дыханию отношения не имеет, но ощущение было именно таким).
От ярости мутилось во всем его существе и как-то странно холодно, как ледяные, скользили мысли.
Что?! Мало всего, что было, так ему еще и на дверь указывают?
ВТОРОЙ РАЗ?! В этом доме, второй раз!!!

- Вот как?! - собственный голос показался неестественно высоким и холодным. - Вот именно сейчас? Что ж, извольте! У вас какое-то собственное расписание для свиданий с объятиями и поцелуями, Елена Федоровна? Вы могли бы, по крайней мере, заранее предупредить, что сегодня не моя очередь!
Он стремительно направился к двери, не помня себя от злости.
Рывком распахнул дверь перед оторопелыми лицами бледной Анны Савельевны, запыхавшегося Федора Константиновича, и столпившихся за их спинами любопытных слуг, и даже умудрился изобразить на лице язвительно-холодную гримасу, долженствующую обозначать презрение.
- Хорошего дня, господа. Ноги моей не будет более в этом доме, и уж будьте покойны, я уж расстараюсь, чтобы ваших тоже ног не было больше ни в одном доме Петербурга! Гнездо лицемеров!
И Чернышов столь же стремительно прошел сквозь маленькую толпу домочадцев, бесцеремонно, как через скопище простолюдин на ярмарке, напрямик, раздвинув плечом хозяев дома.
- Граф! - растерянный голос Анны Савельевны ему вслед, окатил новой волной ненависти и возмущения. Словно жаба квакнула! - мгновенно отозвался кипящий негодованием мозг. Сейчас он и ненавидел и презирал всех этих Карповых, весь этот дом, за свой отвратительный позор, а больше всего - Элен, и почему-то Анну Савельевну, эту клушу, причем именно за те ее своднически-льстивые поползновения, за которыми еще час назад, был так доволен.
О, уж он позаботится, чтобы этих лицемеров, которые во мгновение ока стали ему отвратительны, буквально выжили из города. Репутация это все, не так ли?! Ну, погодите, я же весь Петербург заставлю забурлить, перемывая вам косточки! Возомнили о себе! И это после всех знаков внимания, которые я им оказывал?!
Ну, погодите!
Чернышов буквально вылетел на улицу, чуть не вырвав из рук растерянного лакея свою шляпу и трость, и его все еще потряхивало от негодования, а намерение окрепло окончательно. Они еще пожалеют! Какие-то второсортные дворянчики, с ним, с графом Чернышовым, обойтись таким образом! Да кто они такие?! Да пусть эта девица хоть распре-красавица! После всего внимания, что он изволил им оказывать - обойтись так с ним?! Указать на дверь?! Ну, видит Бог, пожалеют! Немедленно же к Скрябину! У него в это время как раз собираются молодые щеголи, весьма и весьма охочие до пикантных подробностей, в отношении девиц любого слоя общества.
Непременно пожалеют!

+3

15

Ей все еще не верилось, что она рядом с ним, что это его руки обнимают ее, а она сама слышит биение его сердца. Не верилось, но это было правдой. Правдой, а не теми мечтами и грезами, которым она предавалась много раз и каждый раз убеждаясь, что это всего лишь мечты.
В объятьях Евгения Элен чувствовала себя настолько защищенной от всего, что гневные слова Чернышова ее лишь слегка встревожили, но не нашли отклика в мыслях. Ей было только досадно, что долгожданная встреча с любимым омрачена такой сценой.

А вот Анна Савельевна не разделяла спокойствия дочери. Шутка ли - такой скандал в своем доме! Она еле оправилась от увиденного в передней, еле признав в вошедшем некогда блистательного офицера.
"Чахотка! У него непременно чахотка! Бедная Элен! Зачем он явился смущать ее покой? Теперь ясно почему этот Оболенский так долго не появлялся в свете," - думала госпожа Карпова нервно теребя платочек и в досаде кусая губы от того что не знает что произошло за дверью и как все уладить. Нет бы Элен увидев как плачевно выглядит ее жених, благосклоннее отнеслась к Чернышову. И ведь по своему благородству души граф готов был принять извинения незваного гостя. Ах, что же наделала эта девчонка!

- Граф! Граф! Это какое-то недоразумение, - нервно причитала Анна Савельевна вслед уносящемуся Чернышову. И как в довершение всей сумятицы, английский бульдог, подаренный ей (а фактически Элен) с веселым лаем бежал вслед за Александром Павловичем до самой передней.

И лишь Федор Константинович понимал всю трагедию случившегося. Еще с прошлого разговора с Чернышовым он понял, что граф не так прост и его надо остерегаться. Зная вину Чернышова в произошедшем у того же в доме во время именин, он, Карпов, не мог открыто предъявить графу никакой вины официально. Нет, не зря он хотел прекратить визиты графа в свой дом. Если бы не воркотня жены, что Александр Павлович завидный жених и вот-вот сделает предложение их дочери. Черт побери, он уже и сам поверил что такое возможно. А теперь? Что теперь?

Возвращение князя Евгения Федор Константинович даже не мог предположить.
Письмо, которое он после разговора с дочерью написал князю Андрею не попало адресату. И сам визит в дом Оболенских ничего не дал. Слуга сказал, что князя в Петербурге нет, он срочно уехал по важному делу и когда изволит быть неизвестно.

- Доброго дня, князь, - Карпов вошел в комнату и поклоном головой поприветствовал Оболенского, - с  возвращением, - добавил он, кашлянув в кулак и посмотрев на супругу, надеясь что у той хватит ума отослать всех слуг заниматься делами и распорядиться насчет чая. Глупость, конечно, несусветная, думать сейчас о чаепитии, но это лучшее чем могла заняться Анна Савельевна.

Отредактировано Елена Оболенская (2018-05-29 19:56:09)

+4

16

* совместно
*
Было отчего потерять голову, при таком стремительном развитии событий, в которых не столько что-то понимал рассудком, сколько ориентировался чисто интуитивно. Вот и у Оболенского в голове царил сумбур, и он понимал только одно - что Элен - здесь, рядом, и бесконечное путешествие окончено. Где-то маячил этот Александр Павлович, кто бы он ни был, но это могло подождать, а сейчас - надо было как-то попытаться придать своему внезапному пришествию хоть какую-то осмысленность, и, повернувшись к родителям жены, все еще не выпуская ее руки, словно боялся, что она вдруг исчезнет, Оболенский отвесил обоим глубокий поклон, хоть и несообразный с этикетом, общественным положением и прочим, но вполне обоснованный извинением за произошедший хаос.
- Федор Константинович, Анна Савельевна, простите, ради Бога, что ворвался вот так... Но я только что с дороги, и все еще не совсем пришел в себя от радости. Когда уже и не чаял возвратиться - волей-неволей способен забыть даже о вежливости. Прошу извинить меня.

*

Анна Савельевна, уж было решившая броситься вслед за Чернышовым, надеясь того вернуть, что-то объяснить и как-то спасти положение и избежать скандала, теперь прочно обосновалась в комнате и ничто оттуда не могло заставить ее уйти.
- Путешествовали, Евгений Андреевич? - осторожно осведомилась она, предвкушая рассказ о вояже, полном опасностей.
Федор Константинович строго посмотрел на жену и мысленно попросил у Господа терпения для себя. Терпения только и всего.
- Кхм... Да... понятно. С дороги. Что ж, рад вашему возвращению, - Карпов тоже не сразу смог подобрать слова в подобной ситуации.
- Душенька, дорогая, распорядись на счет чая в мой кабинет. Мы немного поговорим с князем, а потом выйдем к вам в столовую к обеду.
Федор Константинович выразительно посмотрел на жену и та поджав губы вынуждена была уйти чтобы выполнить просьбу мужа.
- Леночка, попроси прислугу тут прибрать, а мы, я обещаю, не задержимся в кабинете.
- Прошу, Евгений Андреевич, давайте пройдем, и вы немного отдохнете до обеда у меня в кабинете.
Элен, все еще не отпускавшая руку Евгения, умоляюще посмотрела на отца. Если бы тот знал как ей немыслимо сейчас расстаться с Оболенским. А вдруг ... вдруг... это лишь сон и потом будет все как прежде - звучать Лунная соната, а рядом сидеть Чернышов и перебирать клавиши инструмента.

*

Оболенский взглянул на Элен с почти тем же отчаянным выражением. Как! Через столько перипетий, после безнадежности, холода, дорог, после самой смерти - и расстаться с ней, едва вновь увидев?! Это казалось настолько диким, что впору было взвыть. Однако.... Однако он понимал, что должен прежде всего поговорить с ее отцом. Как бы ни хотелось забыть о всех условностях, схватить ее в охапку и уволочь туда, где никого не будет кроме них, и никогда, до конца жизни не отпускать - того факта, что жить все же человек обязан в обществе - это не изменяло. И, главное, надо было поговорить с ее отцом и поставить ее семью в известность относительно того, каков истинный социальный статус его по отношению к Элен.
Поэтому он крепко прижал ее пальцы к губам, не отрывая от девушки горящего взгляда, поверх руки, и шепнул, почти не разжимая губ, так, что она не столько услышала, сколько почувствовала, колебанием воздуха от его дыхания у своих пальцев "Я быстро. Но нам НУЖНО поговорить. Я должен объяснить ему все." и только после этого, выпустив ее руку, поклонился, и последовал за хозяином дома, не удержавшись от того, чтобы пару раз не обернуться, чтобы удостовериться, что она все еще тут и никуда не исчезает

*

Комната, которая еще пару минут была полна народа, враз опустела и Элен стояла посреди нее, застыв, словно жена Лота, прижимая к губам руку, которой только что коснулись губы Евгения.
"Он вернется, он вернется, вернется", - стучало ее сердце.
Когда оцепенение прошло, Элен поспешила в свою комнату переодеться. Ее утреннее платье казалось ей слишком простым и невзрачным, а ей хотелось чтобы Евгений за обедом видел ее нарядной, а не бледной и растерянной, как только что в комнату у фортепьяно.

Как только дверь в кабинет закрылась за мужчинами, Федор Константинович жестом предложил князю Евгению сесть в кресло у камина, а сам, придвинув стул, сел рядом.
- В первую очередь, князь, я приношу вам извинения, что не смог принять вас должным образом, а во вторую за ту ситуацию в гостиной, которая мне самому еще не понятна. Я удивлен поведению графа Чернышова и его, скажем так, мокрому виду.
Карпов и сам не знал что там могло случиться, но случился скандал, свидетелем которого стал посторонний (почти посторонний) человек.
- И я, признаюсь, искренне рад вашему возвращению, на которое, признаюсь не надеялся. Ваш друг - Смолин, кажется, сообщил о вашей гибели.
Федор Константинович вздохнул и посмотрел на своего гостя. Теперь он уже и не жалел, что не сказал Элен о гибели жениха. Вот ведь судьба то как распорядилась... Мда...
- Елена Федоровна очень переживала ваше отсутствие и отсутствие вестей. Я ей ничего не сказал. И признаюсь, сейчас рад этому.

*

Оболенский с облегчением опустился в кресло. От обилия впечатлений голова шла кругом, и временами слова Карпова воспринимались так туго, словно тот говорил на другом языке, и стоило почти ощутимых усилий понять их.  Впрочем, учитывая, что за последние полгода он ни с кем кроме отца, да и то - в последний месяц - по-русски не говорил, это было вполне понятно. Быстро воспринимать слова родной речи и так же связно строить внятный многословный ответ было почти так же тягуче и трудно, как если бы говорил на едва-едва знакомом английском, а вовсе не на родном русском.
Дело, впрочем, было вовсе не в языке, а в нелепости ситуации и непонимании - о чем надо говорить в первую очередь. Как у человека, обнаружившего перед собой такой  клубок непочатых дел, что он теряется, не зная, за которое взяться прежде.
- Федор Константинович... Я должен наверное многое объяснить, еще больше рассказать. Не взыщите, ни на отсутствие информации, ни на мое теперешнее появление. Понимаю, как это должно выглядеть.
Оболенский сделал паузу, словно бы снова привыкая к многосложным конструкциям, и заговорил уже свободно.
- Вышло так, что Смолин не солгал. Известие о моей гибели дошло и до отца, и до всех кого я знал, совершенно официально. Я был ранен при Аустерлице, когда остатки полка прорывались сквозь окружение, и все, кто был вокруг, разумеется решили что я убит на месте. Собственно, так оно и было бы, если бы не один молодой французский лейтенант. Этому человеку я трижды обязан жизнью, да и не только ему. Доктор Ларрей, умудрился вытащить меня с того света дважды, когда остальные уже сочли меня трупом. Тот же лейтенант спас меня от плена, и заплатил одной местной семье, чтобы они взяли меня к себе долечиваться.  У меня самого ведь на тот момент не было даже сапог.  Люди они простые, полуграмотные. Я не раз пытался объяснить им, чтобы послали письмо моим родным, но бестолку. А потом, когда деньги окончились и я, все еще в лихорадке, оказался на улице в обносках с чужого плеча,  и без гроша в кармане...  Можете представить, как "верили" мне те, к кому я поначалу обращался с просьбами отправить письмо? - Евгений едва заметно улыбнулся - Этакий бродяга, уверяющий, что он - русский князь. Письмо отцу о том, что я жив,  удалось отправить лишь в середине февраля, да и то, написал его не я, а один монах, решивший сделать больному доброе дело. Отец примчался, сделал все возможное, чтобы выходить меня в кратчайшие сроки, и как только смог передвигаться - мы помчались в Петербург.
Оболенский едва заметно дернул бровью, и лицо его потемнело той мыслью, что глодала его с того самого момента, как он пришел в себя и поговорил с отцом и до сегодняшнего дня, когда Элен бросилась ему на шею. Теперь он говорил совсем тихо.
- Я не решился писать вам с дороги. Отец сказал мне, что я официально числюсь среди погибших при Аустерлице, и что об этом сообщили и вам.  Поэтому я не мог знать - ждет ли меня Элен по-прежнему. Письмо ничего бы мне не сказало, я должен был увидеть ее своими глазами. И вот только сейчас могу вздохнуть с облегчением. Прошу понять меня. Я понимаю, что воскрешение покойника - не лучший из сюрпризов, и поступил я с вами, вероятно, жестоко, не предупредив заранее, но.... Я должен был знать. Понимаете?

+3

17

*совместно*

Федор Константинович внимательно слушал Оболенского, прекрасно представляя, что тому пришлось пережить и каким чудом остаться в живых.
- Впору предположить, что у Вас могущественный Ангел-хранитель, - только и мог сказать Карпов, когда князь сделал паузу.
Сам он чувствовал себя неловко. Считая Оболенского покойным, он поощрял ухаживания Чернышова, закрывал глаза на не совсем тактичное поведение своей супруги, которая привечала графа как могла. И вот теперь, как глава семьи, он должен нести ответ перед человеком, которому обещал в жены свою дочь.
- Хм… со своей стороны скажу, что Леночка вас ждала. Да. Мы с женой боялись, что известие о вашей гибели сильно повлияет на нее хрупкое здоровье, поэтому и не сообщили. И не вините меня за это. Можете поверить ,каких трудов нам стоило уговорить ее не запираться в четырех стенах и не избегать светской жизни.
Сейчас Карпову припомнился последний серьезный разговор с дочерью, когда она очередной раз проявила свою твердость в чувствах к Оболенскому. Тогда она сказала ему что-то еще, очень важное, но что, Карпов не мог припомнить, хоть убей.
- Полагаю, что вскоре вы захотите огласить вашу помолвку с Еленой Федоровной, если, конечно, ваши чувства к ней остались неизменны.
Фууух… Федор Константинович сейчас легче бы согласился на решение сложнейшей шахматной партии, чем вот дипломатично выяснять намерения воскреснувшего и вернувшегося жениха дочери.

***
- Благодарю вас - Оболенский протянул Карпову руку. - За все.  И как же, оказалось, мудро вы поступили, ничего не сообщив Элен. Спасибо! Что до моих чувств и помолвки... - он слегка замялся, а потом выпрямился в кресле, и глаза его блеснули, придав негромкому голосу особую торжественность.
-  Я должен принести вам извинения за поступок, возможно, неблагочинный, но свершенный под влиянием сильнейшего волнения, когда тогда, летом, я получил срочный вызов в Петербург, и не имел времени даже дождаться утра, чтобы честь по-чести проститься с вами.  Дело в том, что Елена Федоровна больше не нареченная мне, а законная супруга. Мы повенчались в ту ночь, самую ночь моего отъезда. Это был как обет, тайна меж нами обоими, в знак того, что она будет ждать меня, и что я непременно вернусь. Простите великодушно, если можете.
***
Пожимая руку Оболенского, Карпов с горечью продолжал думать, что поступил вовсе не мудро, а скорее трусливо, оберегая покой Леночки, свой покой, заботясь лишь чтобы одна беда не вызвала другую. И впору ему благодарить Евгения Андреевича за снисходительность к той лжи, к которой он прибегнул.
И он уже хотел прервать извинения Оболенского, считая, что те относятся к произошедшему в гостиной, как изумленно посмотрел на князя.
Если бы перед Карповым ударила молния, то он был бы изумлен гораздо меньше.
Теперь он вспомнил, что тогда Леночка ему что-то говорила про венчание, а он, как старый дуралей, принял ее слова за оговорку, решил, что его дочь больна, а она, ласточка его, все это время терзавшая себя необходимостью хранить тайну доверилась ему, открылась, а он…  Ну, что было, то было.
Обвенчаны. В словах Оболенского он не сомневался, не тот человек был перед ним и не та ситуация чтобы лгать.
- Значит теперь вы мой зять, - заключил Федор Константинович и, встав, протянул ему руку, чувствуя, как на лбу у него выступают капельки пота от волнения.
Зять. Карпов промокнув лоб платком, открыл бюро и достал оттуда графинчик наливки и две небольших стопочки. Наполнил каждую почти до краев и протянул одну Оболенскому.
- Кто бы мог подумать, - задумчиво пробормотал он, еле сдерживаясь, чтобы сейчас не опрокинуть стопочку наливки разом.
- Помню вашу записку о срочном отъезде, которую мне передали утром. Но как вы смогла все устроить не перебудив никого в доме?
Действительно, вспоминая тот вечер и ночь, Карпов не мог припомнить даже лишнего лая собак, не то чтобы движения в доме.
- И как нам теперь это событие преподнести обществу? Еще утром Элен была в глазах света девицей, а к вечеру стала замужней дамой. Вы понимаете, какие толки пойдут про такое скоропалительное венчание?
Федор Константинович не удержался и выпил рюмку наливки разом, а потом налил еще одну и выпил следом. Чернышов! Если припомнить тонкие намеки графа в прошлый разговор и открытые угрозы в этот злосчастный визит, то впору хвататься за голову.

***
Оболенский наблюдал за ним с ноткой тревоги. Его собственный отец воспринял новость почти радостно. Собственно, его можно понять - когда старший сын так неожиданно воскресает из мертвых, то известие о его тайной женитьбе кажется настолько незначительным, и маячит где-то на втором плане, что в общем, попадает в тот сияющий ореол эйфории, которой старый князь был окружен в эти дни, не переставая. А вот реакции Карпова Евгений опасался. Он симпатизировал Федору Константиновичу, и понимание того, что это новость причинит ему обиду - было очень неловким. Однако, тот не выглядел обиженным, скорее уж озадаченным и явно чем-то сильно обеспокоенным. Статусом Элен? Ох, ты ж, боже мой, это ж так легко поправимо...
- Разумеется никакого скоропалительного венчания. Какое дело свету до наших дел? Сегодня-завтра огласим помолвку, приурочив факт оглашения к моему возвращению. В присутствии самого узкого круга родственников - все же сейчас пост. Этого будет все равно достаточно, чтобы назавтра в Светской хронике эта новость заняла главенствующее место. А по окончании поста - сыграем свадьбу, как полагается, как это бывает, когда гостей приглашают не на венчание, которое часто происходит в узком кругу, а сразу на прием. Моя сестра с детства мечтала о чудесном платье и роскошном бале, так неужели же нам лишать Элен этого удовольствия? А уж когда было венчание - утром того же дня, или десятью месяцами раньше - никому кроме нас знать необязательно.  Однако же... - Оболенский перебил сам себя, с беспокойством глядя на то, как явно нервничает его собеседник - Федор Константинович? Вас, как будто, что-то беспокоит?

***
- Да, да, все так, все так, - приговаривал Федор Константинович, слушая план Евгения Андреевича. Оболенский был прав. Нужно огласить помолвку, дать объявление в газетах, как это требовалось, а потом уже свадебный бал. И хорошо бы поехать в имение, там отстоять молебен в сельской церкви, потом представить крестьянам чету новобрачных, а потом уже, вернувшись в столицу дать бал в честь молодых, разбирайся потом где и когда было венчание. А что не в городе, так дань родовому поместью. Хорошо бы переговорить об этом со своей тетушкой, мнения которой прислушиваются в свете. Нет, боже упаси, не посвящать ее в действительность произошедшего, но вот почтить старушку, спросив ее совета стоило. Уважение к старшим дорогого стоит.
- Вы, Евгений Андреевич, как человек военный, привыкли к прямолинейной тактике, но свету до всего есть дело. И опасения у меня есть. Вы правы, к сожалению.
Карпов который раз пожалел, что вопреки своему внутреннему чувству позволил Чернышову бывать у них. А что делать, если открыто ничего ему в вину предъявить нельзя.
- Признаюсь, я опасаюсь угроз графа Чернышова. Он получил оскорбление в моем доме и пообещал так это не оставить. У меня есть основание думать, что он сможет вывернуть любые события в свою пользу.
Федор Константинович невольно осунулся, представляя какой скандал может раздуть Чернышов из случившегося сегодня. И хуже всего, что пострадает от этого Элен. И неизвестно еще захочет ли князь Андрей Оболенский принять такую невестку в свой дом, захочет ли Евгений Андреевич иметь жену о которой дурно говорят в свете.
- Кроме того, пару недель назад, на вечере в честь дня рождения графа, с Леночкой случилась неприятная история. Я подозреваю, что ей намеренно был вручен бокал с шампанским, в который была добавлена водка. Ей стало дурно. Граф выразил заботу и обеспокоенность, но факт остается фактом, что шампанское было принесено слугой в оранжерею, где непонятно как моя дочь была наедине с графом.
Карпов вздохнул и посмотрел на Оболенского, представляя каково ему это слушать. Федор Константинович мог бы промолчать, понадеявшись на "авось не узнает", но теперь предпочитал чтобы князь узнал обо всем от него, а не от других.
- Можете винить меня и Анну Савельевну за недосмотр за дочерью, но я полагал, что она в зале в обществе своей подруги. Я об одном вас прошу, не сердитесь на Элен, вина за ее поведение на ее родителях.

+3

18

Оболенский слушал, с трудом следя мыслью за словами Карпова. Он так отвык за десять месяцев от хитросплетений и условностей светской жизни, что ему стоило немалых усилий понимать смысл вроде бы знакомых слов, и уж тем более, скрытый под ними контекст. Значит этого хлыща зовут Чернышов. Александр Павлович, со слов Элен. Про графов Чернышовых, он, разумеется, слышал и не раз, хотя знаком не был. Опасается угроз... какого рода угроз....

Но продолжение рассказа, постепенно расставило все по своим местам, и хотя лицо Оболенского все больше и больше мрачнело, по мере того, как он слушал тестя, он не перебивал.

Любопытная складывается картина. Выходит, этот Чернышов - тот еще тип. И Карпов, похоже и правда его побаивается. Шампанское с водкой... стало дурно... был очень добр... находилась наедине.... Евгения передернуло. Уж кто-кто а он хорошо знал, для чего спаивают девушек, всеми правдами и неправдами улучая случай оказаться с ними наедине.
Он едва скрыл гримасу отвращения.

Еще больше это отвращение усугублялось тем, что в былые годы ведь он сам не раз бывал свидетелем, а то и участником проказ такого же рода, когда едва выпустившись из Корпуса молодые поручики пижонили вовсю, и охота за бабочками, на предмет того, кто поволочится за большим количеством барышень и сколько сорвет поцелуев без последствий в виде разгневанных родственников - была чуть ли не основным предметом веселых разговоров в компании приятелей за бутылкой крымского, и тем, от чего дрожали стены казарм, когда со смехом обсуждались те или иные похождения.

Как же противно оказалось взглянуть на это с другой стороны. Как будто копаясь в собственном гардеробе, коснулся невзначай полузасохшего плевка на спине собственного мундира. Его вновь передернуло, и наливку, которую до того он лишь едва пригубил - выпил до конца, цедя сквозь зубы мелкими глотками, удерживая ароматную жидкость на языке, прежде чем проглотить, чтобы жар спирта во рту помог выбросить из головы лишние мысли.

Благодарение Богу, что он собствеными глазами видел, как Элен влепила Чернышову оплеуху, а потом еще и окатила его водой из вазы. Как наяву он вновь увидел перед собой ошарашенную мокрую физиономию, с повисшей на одном ухе надломленной розой.  И трепещущий свет радостного неверия в ее глазах, когда она смотрела на него самого. Так притворяться невозможно.

Этот Чернышов и правда охотился за бабочками, но в этом случае он просчитался. Хотя, тот случай с водкой в шампанском... Припомнив слова, которые тот бросил, уходя, Оболенский нахмурился. Чего доброго, тот и вправду захочет отомстить за свое позорное поражение, и способов скомпрометировать Элен у него, выходит, сколько угодно.
Впрочем, в отличие от Карпова, Оболенский и правда не трепетал от от сакраментального вопроса "Que dira le monde?" .  Способ решения такого рода проблем был простым и эффективным. О результатах его, конечно, судачить будут долго, но тут, как водится, победителей не судят, а шепотки вокруг только придают обсуждаемым не презираемый а чуть ли не восхищенный ореол.

- Вы разрешите мне воспользоваться вашим письменным столом, Федор Константинович?

Поскольку эта фраза в ответ на взволнованную исповедь Карпова была первой, которую проронил Оболенский после довольно продолжительного молчания - тот явно пришел в замешательство, а Евгений, посчитав его молчание за знак согласия, поднялся с кресла, перешел за стол, взял лист бумаги из тоненькой стопки в левом углу, притянул к себе чернильницу, отвинтил крышку, обмакнул перо, и несколько секунд подумав, написал несколько строк. Потом помахал бумагой в воздухе, чтобы чернила побыстрее высохли, сложил бумагу вчетверо по длине, капнул на сгиб несколько жирных капель воска со свечи, и за неимением печати оттиснул на подсыхающей восковой кляксе изрядно поцарапанную форменную пуговицу от уланского мундира, которую извлек из внутреннего кармана, а потом заботливо спрятал обратно. Надписал получившийся конверт, и, поднялся, протягивая его Карпову.

- Вот. Не затруднит ли вас, Федор Константинович, отправить это графу Чернышову с посыльным? Чтобы доставили срочно, где бы он ни находился? И... да... - вспомнив кое-о чем, он не садясь уже, взял второй лист, снова взялся за перо, нацарапал всего пару строк, свернул, не запечатывая, и отдал и это послание. - А это - Михаилу Смолину, на Екатерининский канал, дом два. Я был бы вам очень признателен.

+4

19

Федор Константинович был немного обескуражен просьбой Оболенского насчет письменных принадлежностей, но постарался отнестись к этому спокойно, даже отошел к окну, чтобы не мешать новоявленному зятю.
За окном жизнь шла своим чередом, ехали экипажи, лихачили извозчики, обдавая пешеходов талым снегом из-под полозей саней, пронесся вестовой, явно спешащий в главный штаб на Невском. 

- Чернышову? – зачем-то переспросил Карпов, беря сложенное и запечатанное письмо. – Да, да, конечно, пошлю мальчишку порасторопнее, а лучше своего лакея для надежности, - заверил он Оболенского. У Федора Константиновича мелькнула мысль, что Оболенский решил объяснить произошедшее, но вспомнив какую картину он застал в гостиной, а беря второе письмо, почувствовал, что у него задрожали руки. 

- Это несложно все устроить немедля, - спокойствие Карпову давалось с трудом, когда он взял со стола бронзовый колокольчик чтобы вызвать слугу.
- Это письмо отнесешь на Екатерининский канал, а это Трифон отнесет в дом графа Чернышова. Немедленно, - сухо распорядился Карпов, глядя как слуга не без любопытства разглядывает Оболенского. Пусть исподтишка, осторожно, стараясь не показывать своего интереса, но все равно то и дело бросая взгляды в сторону князя.
- И пригласи священника, - добавил он уже вслед.

Едва за слугой закрылась дверь, Федор Константинович чувствуя себя совершенно опустошенным, сел в кресло.
- Евгений Андреевич, я единственно прошу вас о том, чтобы Елене не пришлось  в скором времени надеть траур. Она не переживет дурных вестей.  – Карпов кашлянул в кулак, стараясь подипломатичнее подобрать слова. Может он и ошибался, но Оболенский явно не собирался пить с Чернышовым  на брудершафт.

- Когда о вас не было долго известий, мы с женой боялись, что  она заболеет от волнений, поэтому всячески старались развлечь ее. По моей слабости, я люблю ее  больше остальных своих детей. Но простите мой родительский эгоизм, я опять вернусь к разговору о Елене. Понимаю, что как муж, вы имеете право на нее даже больше, чем я теперь, но до официальной свадьбы, Элен останется в родительском доме. Насчет приданого можете не беспокоится, все по описи будет передано к тому времени. Понимаю, что приданое для вас не на первом месте, но я щепетилен в этом вопросе.

И который раз Карпов подумал как же хлопотно быть отцом взрослой дочери. Куда как отраднее видеть в ней нарядную девочку, которой умиляются гости, дарить ей подарки и видеть ее восторг. С Софьей у него не было таких проблем, как с Еленой. Та была послушна, была на хорошем счету в институте и даже закончила его с серебряным шифром. Жених ее Свечин Павел Иванович, титула не имел, высокого чина тоже, но его имение приносило недурной доход ,и Софья сделала хорошую партию в свой первый же выход в свет. 

- Однако время обеда, - заметил Карпов, когда услышал мелодичный перезвон часов на столе, - вы останетесь на обед или вас ждут? – спросил Федор Константинович, который мог только гадать о содержимом записки к Смолину. Было бы вполне логично, что Оболенский решит навестить друга.

- Если решите остаться, то я заранее приношу извинения из-за того, что Анна Савельевна не сможет присутствовать за столом. Врачи прописали ей особую диету.
Карпову было стыдно за поведение супруги, чуть ли не бросившейся вслед за Чернышовым и ему не хотелось видеться с ней за обедом. Ничего, переживет, если пообедает в своей комнате, князь наверняка не расстроится от отсутствия за обедом тещи.

- Да и я сам пообедаю позднее. Видите ли, мне надо написать несколько писем. Совсем забыл о них, а дело такое, что откладывать дольше нельзя.
Федор Константинович виновато развел руками, но в глазах его промелькнула хитринка.
- Элен пора привыкать к роли хозяйки, поэтому я еще раз извиняюсь за то, что не вся семья будет в сборе за столом.

***
Элен быстро поднявшись в свою комнату, чувствовала, как горят ее щеки, а голова идет кругом. Столько событий! Столько событий!  Она как героиня романа наяву! Ах, чтобы сказала Варенька узнай она обо всем! 
Он вернулся! Вернулся! Вернулся! – стучало ее сердце, пока она выбирала наряд. Нет, этот слишком прост, этот подходит больше для вечера, тот еще не принесли из стирки, может этот? В самом дальнем конце платяного шкафа висело то самое платье, в котором она венчалась. Да, конечно, она наденет именно его!
Элен видела, как из кабинета отца буквально выбежал слуга, бросившись по лестнице вниз, внизу послушались голоса, хлопанье дверей, окрик дворецкого кому-то из прислуги. Наконец все стихло, и она тихонечко подошла к двери кабинета все еще не решаясь постучать.
- Барышня…, - Элен от неожиданности резко обернулась и увидела горничную своей маменьки, - барыня велела сказать, что в столовой к обеду все накрыто.
- Так иди и скажи, - деланно равнодушно ответила Элен, пропуская горничную в кабинет.

***
Карпов молча выслушал доклад горничной, встал и обратился к Оболенскому:
- Я оставлю вас, Евгений Андреевич, ненадолго. Мне надо повидать Анну Савельевну. Волнуюсь за ее здоровье. Да. Но я  не прощаюсь.
Выйдя из кабинета, Карпов первым делом увидел Элен, словно та чего-то ждала у двери.
- Вот и славно, доченька, что ты тут.  Ты заменишь мать за столом. Я тоже пообедаю позднее.
Ничего больше не добавив, Карпов поспешил в комнату супруги, пока та сама не решила явиться в столовую.
- Евгений! – Элен с радостной улыбкой подбежала к нему и взяла его за руку. Чтобы лишний раз убедиться, что он жив, он тут, он вернулся.

+3

20

Направляясь к выходу из кабинета Карпова Оболенский быстро построил себе нехитрый план действий. Первоначальное пожелание отца - повидавшись с Элен, пригласить ее, вместе с родителями в Пустомержу, ближайшее из имений,  и ехать туда самому, чтобы поправить здоровье после пережитых злоключений, пришлось отвергнуть. Ему сейчас следовало оставаться в столице. А где? Городской особняк с самого момента отъезда Евгения с полком в Австрию, стоял закрытым и необитаемым, оскольку братья его, служившие, один в Твери а второй на Кавказе, в столице почти не появлялись - Александр снимал квартирку неподалеку от своих казарм, а в свободные дни предпочитал Москву и Храброво, где почти безвыездно жил старый князь, а Дмитрий вообще приезжал домой лишь в отпуск.  Дом требовалось привести в порядок, что заняло бы не менее недели, а значит, вывод напрашивался сам собой - у Смолина.
В том, что Михаил ни на секунду не затруднится принять его у себя, Евгений не сомневался, но вот писать в записке о второй своей просьбе, он счел неправильным. Такие просьбы лучше излагать при личной встрече, а значит надо было ехать к нему как можно скорее, чтобы Смолин еще до ночи успел отыскать Чернышова и переговорить с ним. Это означало, что ехать к нему надо как можно скорее, как бы ни хотелось ему не расставаться с Элен больше ни на минуту.  Впрочем, подсчитав время, Оболенский просиял. Оглашение помолвки назначат на вечер, а, значит, у Элен и ее матери появится масса дел, для подготовки приема, пусть и малого количества, но, все же, гостей, за такой короткий срок. За это время он вполне успеет съездить поговорить с Михаилом, привести себя в порядок, и вернуться как раз к приему. Еще следовало оповестить отца о сегодняшнем мероприятии, поскольку старый князь, не желая мешать своим присутствием свиданию сына с женой, отправился к своему старому другу Петру Головину, где и намеревался провести время до отъезда с Евгением в Пустомержу, чтобы принять там Карповых. 
Мысль о том, что в доме Карповых объявят об их помолвке как раз в то самое время, когда Смолин будет беседовать с Чернышовым, вызвала у Оболенского хищную, недобрую улыбку, когда он выходил следом за тестем из его кабинета, но там, за дверью стояла Элен, и словно попав под ласковое солнце после колючего ветра, он разом отбросил все, о чем только что думал. Лицо его разгладилось, и показалось, что до этого момента он вовсе не дышал, и воздух, весь, сколько его ни есть в мире - появился только сейчас, здесь, вокруг нее. Как будто она и была этим воздухом.
Уже нимало не стесняясь Карпова он взял ее за руку, и все слова слышал как из другой комнаты - приглушенно и смазанно, не в силах оторвать от нее глаз. Какой такой стол, какой обед, слова эти были пустым набором букв, не обозначающих ничего. После всего, после многомесячных походов и сражений, грязи, дорог и дождей, после кровавой сечи Аустерлица, скорбного смрада госпиталей, вьюг, холода и голода, бесконечных дорог в лихорадке и кашле, уносящих по капле его жизнь месяц за месяцем, после того, как столько раз прощался мысленно с ее прозрачным образом, после всего этого, сейчас, вернувшись, наконец, к ней - чинно сидеть за столом, отрезать мелкие кусочки от ростбифа и деликатно просить передать соль?  Да к черту!
Благодарение богу, Карпов не стал задерживаться, а Оболенский и не думал церемонно брать Элен под руку и препровождать ее в столовую, как полагалось. он так и стоял, держа ее за обе руки, и глядя на нее. Глядя как в первый и последний раз, жадно, вбирая каждую черточку, каждую мелочь, каждую ресницу, каждую прядь волос, каждую крапинку в ее прозрачных зеленоватых глазах, каждую складку ее платья, смотрел и не мог насмотреться, гладя и гладя ее руки в своих, не замечая, что его руки, в третий раз в жизни - дрожат, и дрожь мелкими волнами то и дело начинает пробегать по спине и животу, заставляя каждый волосок становиться дыбом. Вести в столовую? Говорить об обеде? "Суп очень удался, не правда ли?" Идите к черту, господин Карпов!!!
- Я столько раз терял надежду...
Это в романах пишут о том, что подобные слова должны звучать с какой-то запредельной тоской, или с каким-то неземным счастьем. Голос Оболенского, тихий, едва слышный, странно отрешенный, звучал так, словно он констатировал нечто обычное, скучное, давно никому, и, тем более ей, неинтересное. Но вот выговаривались слова с явным трудом, словно там, внутри, не в горле, а глубже, где-то в груди, что-то зажалось, не пропуская воздуха, не давая произносить слова. И с каждым словом он говорил все тише, не отводя взгляда от ее глаз.
- Столько раз, Элен...

+4


Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » Безумный день или утренний визит