1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Двое и одна (19 августа 1812 года и далее, Смоленск)


Двое и одна (19 августа 1812 года и далее, Смоленск)

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

Участники: Мария Баратынская,  Огюстен Шабо, Дмитрий Баратынский, НПС-ы.
Время и место: Смоленск, после взятия города
Дополнительно:

0

2

Слова полковника Шабо прозвучали не слишком убедительно. Однако сил удостовериться, насколько, все же, они соответствуют истине и проверить, что с ним действительно все в порядке и как он устроился, у Маши не осталось. Как не осталось их даже на то, чтобы принять приглашение Жака поужинать.
Почти уже не помня себя от усталости, она лишь мотнула головой и затем побрела в свою комнату, дважды едва не споткнувшись о  расставленные вдоль всего коридора заполненные водой  ведра, кастрюли и лохани. Предусмотрительно запасенные прислугой на случай пожара в доме, они так и остались неиспользованными. И, уже добравшись до собственной спальни, краем сознания на грани сна и яви, Маша успела подумать о том, что это очень хорошо, что у них есть столько воды…

Она проснулась внезапно, словно бы от толчка, когда уже давно стемнело, даже примерно не представляя себе, который нынче может быть час. Закрытые плотно в течение всего дня оконные рамы почти не пропускали шум, но перегретый горячим августовским солнцем дом в ночи щедро отдавал внутрь накопленное за день тепло, и потому в маленькой спальне было ужасно душно. Свесив  ноги с края кровати, Маша села, морщась от противного ощущения тяжелой головы, какое часто возникает, если случится уснуть во второй половине дня и проснуться уже после заката, затем соскочила на пол и подошла к окну. Распахнув его настежь и ощутив влажной от пота кожей шеи и груди прикосновение свежего ветерка, она слегка поёжилась и замерла, словно впитывая в себя ночную прохладу, прислушиваясь  к звукам, которые он приносил откуда-то с улицы. Одинокий крик ночной птицы, отдаленный собачий лай –  мирные ночные шумы, совсем не похожие на безумие, царившее  здесь всего сутки тому назад. О нем теперь напоминал лишь все тот же всепроникающий запах гари, который, казалось, въелся в сами легкие всех, кто оставался в полуразрушенном городе, чьи обожженные руины ночная мгла милосердно скрыла своим плотным синим покрывалом, позволяя поверить, что вчерашнего дня просто могло не быть. Что это дурной сон. Но только всего лишь на одно мгновение – до первого глубокого вздоха.
Переведя дыхание, Маша задернула шторы.  А после зажгла, наконец, свечу, вместе с которой затем, слегка приоткрыв дверь, высунулась в коридор, пытаясь понять, чем могут быть заняты «постояльцы», а по сути – новые  хозяева квартиры ее старшего брата. Только вот  никаких признаков их активной жизнедеятельности  почему-то нигде не наблюдалось. Даже на кухне, где, как она помнила, прежде суетился Жак, царила все та же темнота и тишина. «Наверное, спят?» - мысленно предположила девушка  и вернулась в комнату, после чего вновь присела на кровать, размышляя, что делать дальше: может быть, тоже  лечь? Ночь ведь на дворе. Однако, прислушавшись к  внутренним ощущениям, скоро поняла, что уже достаточно отдохнула и вряд ли сможет прямо теперь же снова уснуть. Но тогда что еще?  Поесть?
Словно в ответ на эту мысль, её молодой организм, едва  удовлетворивший одну насущную потребность,  тотчас же напомнил громким урчанием пустого желудка и о другой, не менее важной. И здесь уж барышня Баратынская была счастлива, что никого нет рядом, а иначе репутации бесплотного ангела, которому чужды все земные заботы и нужды, положенной ей, как и всякой другой уважающей себя  незамужней девице благородного сословия, был бы нанесен сокрушительный ущерб.
Да уж, поесть бы определенно не помешало! Разумеется, в спальне ничего пригодного в пищу не было. Потому, еще раз внимательно прислушавшись к тому, что происходит в доме, Маша решилась совершить вылазку в кухню, ожидая, что ординарец полковника все же успел приготовить что-нибудь на ужин, прежде чем улегся спать.
Прихватив со стола подсвечник, она снова вышла в общий для всех комнат коридор и на цыпочках двинулась в нужном ей направлении. Всего в нескольких шагах от ее собственной спальни находилась спальня Григория. Оказавшись напротив ее двери, Маша замедлила шаг и прислушалась.
Полковник Шабо, скорее всего, крепко спал и даже не подозревал о том, что кого-то прямо сейчас может занимать его скромная персона. Однако барышне Баратынской, чье от природы живое воображение мгновенно успело довольно подробно нарисовать, как это может выглядеть, отчего-то на миг вновь сделалось жарко. Смутившись этой совершенно необъяснимой телесной реакции, она покачала головой и шепотом обозвала себя идиоткой, затем снова двинулась было вперед и вдруг… споткнулась об одно из тех самых наполненных до краев водой  злосчастных ведер. Из-за чего оно немедленно опрокинулось набок, а сама Маша полетела на пол следом, роняя свечу, пламя которой, коротко зашипев, немедленно утонуло и погасло в образовавшейся посреди коридора внушительной луже, вновь погружая все его пространство в полную темноту.

+2

3

После мгновений тишины, показавшейся оглушительной после оглушительного же грохота покатившегося по полу ведра, из темноты послышалась французская брань. Первым на ноги вскочил Жак, решивший, что кто-то, менее удачливый в поисках квартиры, все же покушается на их новое жилище. Он выскочил в коридор босиком с ружьем в одной руке и свечой в другой. И тут же едва не стал следующей жертвой опрокинутого ведра, поскользнувшись на мокром полу и влетев, к счастью, в стену, а не на барахтающуюся на полу барышню.
- Что?... Что такое?!
Свет, и без того скудный, заметался хаотическими пятнами по стенам, когда ординарец изо всех сил пытался удержать свечу, не дав ей погаснуть.
- Как-то вы странно умываетесь…

Шум разбудил всех, но сон, липкий и лубочно яркий, из тех, что наведываются к людям вместе с горячкой, не сразу отпустил Огюстена. Он стоял в кузнице, от печи тянуло удушающим жаром, старый кузнец ритмично бил молотом по раскаленной добела подкове.
- Коня подковать - дело непростое. Коли конь захромал - и всаднику беда.
Подхватил свою заготовку длинными клещами и швырнул в кадку с водой.
- Гляди, не остывает, клеймом станет, горяча нынче водица, остудить-заговорить надобно.
- Заговорить? Я не умею.
- Врешь, умеешь. Ты мельников сын, вода тебе покорится, духи свою службу знают.
Бретонец тяжело мотнул головой. Мысли путались, жар делался нестерпимым, он ничего не мог вспомнить и ничего не мог сделать.
- Жарко, старик…
- Глупец, не бойся жары, бойся холода…
Потом что-то громыхнуло, полковник проснулся, но жар, расплавленным свинцом струящийся по венам, никуда не делся. Шабо чувствовал, что рубаха его насквозь промокла от пота, в руке неприятно пульсирует боль, а вставать и выяснять, что за шум и что стряслось, ему совершенно не хочется.
«Так нельзя, - попенял себе раненый, тяжело сползая с кровати. - Это горячка. Это пройдет. Не впервой».
Он открыл дверь и оказался лицом к лицу с разгромом в коридоре. В дрожащем свете свечи лужа на полу казалась куда больше, чем она была на самом деле. И куда глубже.
- Вы не ушиблись, Мари?
Слишком уставший, чтобы чему-либо удивляться, француз с бесстрашием боевого офицера забрел в воду и протянул девушке руку, помогая подняться на ноги.
- Откуда тут все это?
Вчера днем он не придал значения всем этим красноречивым запасам, заполонившим коридор. Теперь, запоздало, недоумевал.
- Почему бы не вылить всю воду в ванну? Жак!
- Что, прямо посреди ночи? - возмутился ординарец.
- Нет. Конечно, нет, - Шабо блаженно провел влажной рукой по пылающему лбу. Потом наклонился, зачерпнул воды горстью из ближайшего ведра и принялся жадно пить. Лихорадка по-прежнему не отступала, липла тяжестью к ресницам, ознобом пробиралась по влажной спине, неутолимой жаждой иссушала губы.
- Одно ведро я, пожалуй, с собой заберу, - решил Огюстен. - Только кружку мне принеси, - попросил он Жака.
- Лихорадит? - понимающе спросил тот.
- После ранения положено. Зато отосплюсь на полжизни вперед. А вам, Мари, отчего не спится? - поинтересовался он у виновницы ночного кавардака.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-05-12 07:01:40)

+5

4

- Сама не знаю, должно быть, уже выспалась, - откликнулась Маша, принимая руку полковника, сухую и слишком горячую от терзавшего его жара. Но даже несмотря на это, в отличие от своего ординарца, француз выглядел абсолютно спокойным. По-видимому, начинал уже смиряться, что обречен отныне и во веки веков служить у ленивого Машиного ангела-хранителя, если и не первым заместителем, то определенно главным помощником. Однако самой барышне Баратынской такое положение вещей отнюдь не казалось нормальным. Поэтому  было ужасно стыдно и неловко. А если учитывать, что полковнику и так приходится несладко из-за его ранения – то неловко вдвойне.
- Проснулась, увидела, что все спят и решила тихо, чтобы никого не потревожить, сходить на кухню,  что-нибудь поесть, -  продолжала она оправдываться, опустив голову, точно институтка перед строгим учителем.
- Прекрасный план, мадемуазель, и блестящее воплощение! – не сдержав ехидства, хмыкнул, тем временем,  Жак, в очередной раз отжимая в ведро оперативно найденную где-то тряпку, которой, пока суть да дело, ловко собирал с пола воду, успевшую растечься буквально повсюду. – А вы, господин полковник, сейчас не стояли бы лучше босиком на мокром, а? Оно, конечно, лето и жара, но все же… Ступайте-ка лучше  к себе, да ложитесь в постель. Вот сейчас закончу тут и сразу принесу вам вашу кружку!
- А можно, я принесу? – пропустив мимо ушей эту колкость и по-прежнему чувствуя себя очень виноватой, Маша подхватила с пола оброненную прежде свечу, зажгла ее вновь от свечи Жака и, придерживая мокрый подол платья,  торопливым шагом отправилась на кухню. На сей раз она внимательно смотрела под ноги, потому цели этого маленького путешествия достигла, благополучно миновав прочие  возникавшие перед нею препятствия, захваченная идеей, возможность осуществления которой, впрочем, еще следовало  проверить, прежде чем доносить ее вслух до остальных. Попасть еще раз впросак ей совершенно не хотелось.
Колеблющееся пламя свечи выхватывало из темноты лишь небольшой участок пространства. Но даже оставленная в спешке и панике, вотчина домовитой  Авдотья – просторная кухня и прилегающая к ней буфетная, все равно поражали царящим повсюду идеальным порядком. Всякая вещь здесь определенно знала свое место. Поэтому найти чашку для полковника не составило труда даже при таком скудном освещении – вместе с остальной посудой, та красовалась в горделивом строю своих сестер-близнецов на открытых полках основательной, красного дерева резной горки, что виднелась  в широком проеме двери.  Там же, на столе, предназначенном для уже готовых к подаче блюд, обнаружился и большой пузатый самовар, едва взглянув на который, Маша сокрушенно вздохнула. Если даже в доме есть запасы нужных ей лекарственных трав  – а именно на это девушка и надеялась, поэтому и торопилась, задумав приготовить для полковника целебный отвар в качестве извинений за беспокойство и благодарности за все, что он делает, то вряд ли у нее получится раскочегарить это медное чудовище…
- Мадемуазель? – высоко держа над головой свечу, в буфетную заглянул Жак. – Что-то вы притаились тут, словно мышка! Нашли то, зачем так спешили?
- Еще нет. Но боюсь, что нет смысла и искать, - ответила она, рассказав затем безансонцу о своей затее.  – У нас все равно нет кипятку, а без него отвар не приготовить. Вы ведь тоже вряд ли знаете, как обращаться с этой штуковиной?
Маша указала взглядом на самовар, и Жак озадаченно почесал затылок.
- Ага, не приходилось… Но плита-то в доме уж точно есть? Можно разжечь ее, а воды у нас полно, хоть опейся, согреем, сколько надо! Благо, не всю успели еще вылить под ноги.
- Да уж…
- Вот и ладно,  стало быть, этим и займусь, какой уж теперь сон, коль пошло такое веселье! Не найдете эти ваши травы, тогда простого чаю сварим, и то дело. Только вы пока господину полковнику хоть пустую кружку-то отнесите, а то того и гляди, сам сюда за ней притащится, неугомонный. А ему бы полежать спокойно, да рану лишний раз не тревожить.
- Конечно!
Спустя пару минут она уже стояла перед дверью комнаты Шабо, а еще через мгновение, тихонько постучав и дождавшись разрешения, с замирающим сердцем просочилась внутрь.  Стараясь при этом не думать, что никогда прежде еще не оставалась фактически наедине с чужим, пусть даже и раненым, мужчиной, а тем более, в его спальне…
- Я принесла чашку, - тихонько проговорила она, не смея пройти дальше и потому останавливаясь у порога. – Простите, что долго. Мы с Жаком думали, как бы согреть немного воды. Тогда можно было бы приготовить отвар из трав – матушка всегда так делала, когда мы болели. И вам тоже поможет. Наверное. Или чай… Господи, и о чем я только болтаю, вам ведь и без этого нехорошо!
Зачерпнув из ведра, она, наконец, подошла ближе, протягивая Шабо полную до краев чашку и невольно отмечая, как блестят от лихорадки  светло-голубые глаза на его усталом, осунувшемся лице.
- От меня у вас одни неприятности, полковник.  Огонь, вода… Не удивлюсь уже, если вскоре еще и какие-нибудь «медные трубы» приключатся, - вновь взглянув на него, Маша виновато улыбнулась.

+4

5

- Раз пришли, придвиньте кресло и присаживайтесь сюда, в изголовье… пожалуйста, - чуть помедлив, добавил Шабо, сообразив, что просьба его прозвучала приказом. Привычка, черт возьми, но сейчас она не к месту.
Комната Григория Баратынского была обставлена скорее как спальня барина, чем как пристанище молодого офицера-холостяка. Вместительный комод, широкая, добротная кровать, в изножье - массивный старый сундук, у окна - кресло и небольшой письменный стол. Впрочем, Огюстен ничего не знал о старшем брате Мари, так что не мог и судить о его вкусах. Он просто желал, чтобы девушка еще немного побыла рядом. И кресло оказалось ксати.
- Вы не хотите спать, я, кажется, тоже, а вода закипит еще нескоро…
Бретонец сделал несколько жадных глотков, но робкие оправдания Мари заставили его удивленно поднять голову и растерянно взглянуть на виновато улыбающуюся мадемуазель. Она это серьезно?
- Сколько вам лет? Шестнадцать? Семнадцать? Вы прелестный ребенок, Мари. Волей случая оказавшийся в ужасных обстоятельствах и оттого обреченный на страдания, которых вовсе не заслуживает. О каких неприятностях вы толкуете? О пролитой воде? Бог мой, я был бы рад, если бы это злосчастное опрокинутое ведро оказалось самой страшной неприятностью в жизни. Моей и вашей.
Полковник снова отхлебнул из чашки, зубы некрасиво лязгнули о фарфор. Его начинало всерьез знобить. Можно тысячу раз повторить себе, что горячка - расплата за пролитую кровь и порцию свинца, ее просто нужно переждать, подобно раненому зверю, забившись куда-нибудь в укромное место. Но легче от этого практичного знания не делалось. А еще Мари… Огюстену не хотелось никуда забиваться. Ему хотелось… Ну, например, чтобы мадемуазель Баратынская сняла свое промокшее платье, - ведь оно промокшее, это он точно знает, невозможно поскользнуться, упасть в разлившуюся по полу воду и остаться сухой, - и легла рядом в кровать. Картина, которую бретонец при этом вообразил, из-за жара, размывающего грань межу реальностью и грезами, оказалась настолько яркой, что Шабо залпом допил оставшуюся воду. Да, у него неприятности. Только не те, о которых по-видимому думает его собеседница.
- Я хочу, чтобы вы знали, Мари, что я - благодарный человек, - принялся уговаривать он самого себя. Благодарный, да. И не обидит девушку, которая его спасла. - Может, жизнь моя немногого стоит, но я высоко ее ценю. И свободу тоже. Я очень вам признателен… За ту историю в лесу… Нет, не то. Все не то. Вы ведь помните, что я вам тогда сказал? Мне нравится, когда вы рядом. В огне, в воде, где угодно.

+5

6

«А мне нравится, когда вы со мной!» - нет, разумеется, вслух ничего подобного Маша не сказала. Непривычная к откровенному выражению чувств, она бы ни за что не осмелилась на подобное признание, хотя уже не раз ловила себя на том, что полковник Шабо все более занимает ее мысли, испытывая при этом сразу чувство вины и еще какое-то необъяснимое словами  душевное томление.
Первое –  потому, что думать о чем-то подобном теперь было совершенно неправильно. Ведь  все, что должно её нынче заботить – это недавняя потеря родителей и полная неясность в отношении судеб оставшихся в живых родственников.
Второе же существовало как бы само по себе, помимо ее воли и желания. И иногда Маша почти совсем об этом забывала. Но стоило лишь вновь оказаться с ним рядом, все возвращалось вновь. Даже теперь, когда ни ей, ни особенно самому полковнику, вроде бы, было совершенно не до ухаживаний и положение казалось хуже не придумаешь…
- Не волнуйтесь, я никуда от вас не уйду, - слегка  улыбнувшись, она забрала  из его рук  опустевшую чашку, поставила ее на комод, а затем вернулась к изголовью массивной кровати и покорно присела на край указанного Шабо кресла, сложив на коленях ладони.
На некоторое время после этого в комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь приглушенной расстоянием и закрытой дверью возней Жака на кухне, мерным тиканьем часов на полке комода, да дыханием полковника, более шумным и  прерывистым, чем обычно,   из-за сотрясавших  тело приступов озноба, с которым он явно пытался бороться, да только, кажется, все меньше и меньше в этом преуспевал, несмотря на то, что в комнате было очень душно.
С трудом сдерживая растущую в сердце тревогу и сострадание, несколько минут Маша наблюдала за этим молча, не решаясь вмешиваться, потому  как от незначительности своего житейского опыта, предполагала, что Шабо – человеку  сильному и властному,  будет неприятно, если она хоть как-то  даст почувствовать, что заметила его слабость. Но потом, справедливо рассудив, что в таком случае он вряд ли попросил бы ее здесь оставаться, бесшумно  встала, и на цыпочках подошла поближе к постели, вновь затем склоняясь над раненым офицером:
- Будет лучше, если вы чем-нибудь укроетесь, полковник, - прошептала она, - может быть, вы сможете привстать, а я, тем временем, вытащу из-под вас одеяло?.. Пожалуйста, только не вставайте совсем,  позвольте мне, я сумею!

+4

7

- Не уйдете? - Повторил Огюстен задумчиво. - Вы имеете в виду, из этой комнаты? Но я говорил совсем не об этом.
Свеча давала слишком мало света, и он никак не мог толком рассмотреть лица девушки, не мог почувствовать ее настроения. И тем более не мог угадать никакого намека на то, что его интересовало. Интересовало с того самого вечера, когда Жак шутил над причинами повторного бритья капитана Шабо перед поездкой в Кощино.
Зачем она здесь?
Потому что он попросил ее остаться.
А если бы не попросил?
Горячка сталкивала Шабо в липкую пустоту, на какой-то миг он забылся, растворившись в хриплом звуке собственного дыхания. А когда спохватился, мадемуазель Баратынская, неслышно выскользнув из кресла, отчего-то склонилась над ним.
- Одеяло?
Вчера Жак любезно помог полковнику с сапогами. Сам он, после того, как был разбужен грохотом в ночи, самостоятельно осилил портупею и мундир, да и то потому лишь, что тот был надет только на одно плечо. Удивительно, из-за каких мелочей человек делается беспомощным и нелепым. 
Тяжело опираясь на здоровую руку, бретонец медленно сел на постели. Пока он еще мог доказать Мари и себе самому, что не окончательно сдался перед болезнью. 
- Знаете, на моей одежде следы грязи, крови, гари, и один бог ведает, чего еще. В таком виде - и под одеяло? Не стоит… Просто укройте меня мундиром, если вас не затруднит. Эполеты - лучшее лекарство для солдата.
Синий суконный мундир, пропахший пожарищем, с задубевшим от крови рукавом, сохранивший этот самый рукав несмотря на недовольство Ларрея, валялся сейчас на полу, но Огюстен надеялся, что девушка сообразит, где его найти.
- Давайте условимся об одном одолжении, Мари, - попросил тем временем Шабо, наконец-то и сам обеспокоенный собственной слабостью. Он совершил в общем-то распространенную среди раненых ошибку, переоценив свои силы, пока они еще у него были. Если начнется заражение, то он может лишиться руки, а, если ампутация не остановит антонов огонь, то и жизни. Но подобными перспективами полковник предпочел с мадемуазель не делиться. Хотя о том, что если дело обернется столь скверно, нужно успеть убраться с глаз Мари и из этой квартиры, подумал неожиданно явственно и пугающе-практично. Хватит уже не ее долю покойников. Лазарет рядом, если уж так суждено, он отдаст Богу душу рядом со своим генералом, получится история из тех, что хоть в Бюллетень заноси для поднятия патриотического духа нации.
- Если к завтрашнему утру мне не станет лучше, скажете Жаку, чтобы отправлялся за санитарами. Проведаю вашего брата…

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-05-16 21:28:03)

+4

8

С сомнением покосившись на лежащий комом на полу  мундир, перепачканный кровью, сажей и грязью, Маша чуть нахмурилась и отрицательно качнула головой:
- Нет, пускай уж и он хоть немного отдохнет от своей службы!  Да и эполеты тоже никуда не денутся. А если считаете, что они – лекарство, то обещаю, что приготовлю из них настой, и после дам его вам выпить. Пусть только Жак согреет воду. 
Надо же, какой упрямец! Однако в логике ему все же не откажешь – даже теперь. Тащить в чистую постель всю эту грязь действительно не стоит, но ведь выход из положения буквально перед ними! Причем – в прямом смысле этого слова, стоит только поднять голову, и сразу его увидишь.
Оставив на время спор, как и бесплодные попытки выдернуть одеяло из-под все-таки решившего подняться и сесть Шабо, Маша подошла к комоду и выдвинула наугад первый из трех  ящиков. Ей повезло,  потому что в  недрах его тотчас обнаружились сложенные аккуратными стопками плечом к плечу совершенно новые мужские льняные сорочки, принадлежащие, как нетрудно догадаться, старшему из братьев Баратынских. Невольно залюбовавшись их  безупречной белизной, которая поражала взор даже в тусклом свете наполовину догоревшей свечи, девушка взяла ту, что лежала прямо сверху и с торжествующим видом обернулась к Шабо, демонстрируя свою находку:
  - Вот! Только взгляните-ка, что здесь есть!..
Но тут же осеклась и помрачнела, не столько догадавшись, сколько почувствовав в его новой просьбе тот зловещий подтекст, который сам полковник, видимо,  так надеялся от нее  скрыть. После чего вновь на какое-то время умолкла, словно взвешивая и оценивая только что услышанное.
- Что ж, давайте условимся, – произнесла она, наконец.  – Но только так: одолжение за одолжение. Я сделаю все, как вы хотите, однако прежде ответьте всего на один вопрос.
Отложив в сторону рубаху Григория, которую все еще почему-то продолжала держать  в руках, Маша в два шага преодолела разделявшее их с Шабо расстояние и, вновь оказавшись рядом с ним, вдруг присела на корточки у края кровати, внимательно и задумчиво глядя на него снизу вверх.
- Почему вы так упорно не желаете позволить мне вам помочь, полковник?  Ведь я действительно этого хочу. Хочу позаботиться о вас! Вовсе не из благодарности, будь она трижды неладна, а потому что…  И я действительно никуда больше не уйду  –  ни из этой комнаты, ни из вашей… жизни…

+5

9

Голос мадемуазель Баратынской был тих и задумчив, под стать ее взгляду, наверное поэтому смысл ею сказанного доходил до Шабо медленно, будто сквозь толщу воды.
А потом вдруг простодушная, мальчишеская радость толкнула полковника в грудь изнутри.
Да что же с ним такое, в самом деле? На третьем десятке, после стольких баталий, после стольких спален, после стольких жизненных уроков…
Откуда у этой девочки взялась эта странная власть над ним?
Что послужило тому причиной?
Ее трогательная красота и чистота?
Его собственное воображение?
Усталость от общества тех женщин, счастье с которыми было сиюминутным, а прощание - необременительным?
Глупость? Похоть? Любовь?
Огюстену очень хотелось поверить ее словам. И в то же время он понимал, что не сделает этого. Потому что Мари сама не знает, что пытается пообещать. Потому что вид ее невозмутим, взгляд открыт, нежный лик спокоен, а желание ее есть желание делать правильные вещи. К чему поведение самого Шабо, видимо, является препятствием.
А он, сын свободной страны, в которой вместе с королем гильотинировали нравственность, не раз слышал уже подобные клятвы. У тех, кто давал их, от волнения сбивалось дыхание, глаза туманились поволокой желания, голос дрожал, а щеки пылали, как маков цвет на альпийских лугах. И всего этого в конечном итоге оказывалось недостаточно для того, чтобы остаться надолго.
Многие знания - многие печали.
И все же не в силах оторвать взгляда от своего искушения, Огюстен чуть поддался вперед, жадно и неловко коснувшись ладонью щеки Мари, прижал большой палец к мягким девичьим губам.
«Не говори ничего, о чем пожалеешь».
И это касалось их обоих.
- Немилосердно призывать к ответу раненого, - отшутился он. - Вам неведомы правила честной войны. А вот моя жизнь, Мари, это война, и ничего кроме. Примерно то, что вы сегодня видели в Смоленске. Только каждый день. Не спешите туда. Просто считайте, что в то время, когда вы хотите мне помочь, я не хочу вас утруждать.  И, поверьте, нет никакой необходимости заботиться о том, кого вы ни разу не назвали по имени.
О полковнике позаботится ординарец, это его долг. Об Огюстене Шабо позаботится сам Шабо. Он неплохо справлялся с делом… все эти годы.
Тут силы рассказчика иссякли, держать простреленную рук на весу сделалось невыносимо, и бретонец с грустной усмешкой подумал о том, что сейчас Мари на пару с Жаком вообще могут делать с ним что угодно, не спрашивая на то позволения. Хорошо, что они об этом не знают.
- Мою мать и сестер расстреляли республиканцы, мадемуазель. Теперь вы знаете, как глубоко я соболезную вашей утрате. Отец и брат погибли. С четырнадцати лет я сам себе слуга и господин. Поначалу меня это тяготило, как и любого подростка, оставшегося без дома, семьи и тех, кто хотел бы позаботиться о нем. Но теперь я просто не могу по-другому. Не умею. Куда естественнее мне заботиться о вас. К тому же я тоже хочу этого.

+5

10

Прикосновение  сухой и горячей ладони было совсем коротким. Почти не успев его почувствовать, но неосознанно стремясь продлить, Маша  чуть подалась вперед, сокращая  и без того небольшое расстояние и вновь почти касаясь губами подушечки его пальца. Полковник же, тем временем, заговорил о  себе, кажется, впервые решившись в присутствии Маши на подобную откровенность.
- Послушайте, но  ведь это ужасно! Ведь так совершенно невыносимо жить?! –  и теперь уже она смотрела на него испуганно и по-детски недоверчиво.
Увы, все, о чем говорил Шабо, действительно происходило. И не только с ним, а с многими людьми в его родной стране, о которой  Маша – девочка из патриархальной русской глуши,  знала лишь по прочитанным  романам, почти ничего не ведая о событиях  двух  последних, бурных десятилетий ее новейшей  истории. И потому  потрясло ее, в общем, даже не столько описание реалий нынешней жизни полковника.  А то, как удавалось ему  существовать, оставшись совершенно одному на всем белом свете почти еще ребенком.  Да еще и в столь враждебном окружении.  Выросшая в огромной счастливой семье и всегда окруженная заботой родных, Маша действительно не могла этого представить. Ведь даже теперь, глубоко переживая свои потери, она не была одинока. В конце концов, у нее остались  братья и сестра, и все они – все равно семья, пусть и разбросанная ныне чьей-то недоброй волей по разным городам и весям. Они есть друг у друга, где бы при этом ни находились. А он совершенно одинок…  Даже если и не желает в этом признаться, совсем как теперь, когда улыбается и делает вид, что давно ко всему этому привык.
- Я знаю, -   утомившись  сидеть на корточках, Маша поднялась и опустилась на край кровати рядом с Шабо, так, что они  вновь оказались совсем  близко. – Все знаю! И никто бы не смог заботиться обо мне лучше, чем вы, полковник… Огюстен, – называть его вот так, запросто, было  как-то странно, но ей понравилось произносить вслух это имя, округлое и кисловатое на вкус, словно ярмарочный леденец,  поэтому через мгновение  она  повернулась к Шабо и повторила его еще раз, немного нараспев: «Огюсте-еен». А затем, все так же,  не сводя глаз с его лица, улыбнулась. Ласково, но немного лукаво, чуть приподняв брови: «Видите?». – Но только  теперь  все же моя очередь.  Просто  сейчас  я нужна вам больше… Нет, считайте лучше, что я взяла вас в плен и поэтому стану делать с вами все, что захочу! – прибавила она вдруг весьма решительно.
И снова ему улыбнулась. Даже не подозревая о том, насколько эти слова могут перекликаться с тем, что думает и чувствует сам Шабо. И ничуть не догадываясь, по какой тонкой грани теперь, возможно,  ходит…

+5

11

В том, что мадемуазель Баратынская взяла его в плен, француз и не думал сомневаться. Взяла ровно в тот момент, когда поступила поперек намерений своего брата, который тоже взял его в плен, только в более буквальном смысле. Наверное, это у них семейное.
Впервые Огюстен подумал о Дмитрии Баратынском без привычного раздражения. А еще о том, что у слабости, похоже, имеются свои преимущества. С офицером Шабо Мари вела себя учтиво, отстраненно и скованно, наверное, так и подобает общаться с представителем власти, к тому же, захватчиком. А вот с пленным - совсем иначе. Оставалось только пожалеть о том, что сам он в плену не только у чар русской мадемуазель, но и у горячки, и эта последняя не намерена отказываться от своих прав.
- Что ж, если я в плену у вас, Мари, то это намного безопаснее, чем наоборот, - признал полковник, насколько смог, постаравшись, чтобы терзающий его озноб не портил приятное откровение. - В конце концов, это ваш дом. Рубаха вашего брата? Очень любезно с вашей стороны.
Он принялся, морщась, расстегивать пуговицы белого, или, во всяком случае, изначально предполагавшегося таковым форменного жилета. На рубахе самого Огюстена уцелел только один рукав, второй оборвал санитар перед тем, как Ларрей извлек пулю.
- Эта рана так некстати, и, самое обидное, свои подстрелили. С перепугу. Не слишком геройская история, на войне, Мари, глупых случайностей куда больше, чем подвигов. И вот теперь и мне неудобство, и вам. Х-хорош з-защитник…
Зубы снова застучали, Шабо покачнулся от слабости… Можно было свалиться обратно на кровать, никто бы его не упрекнул, но француз предпочел, в поисках опоры, схватиться за девичье плечо. Ему нравилось дотрагиваться до Мари, пусть даже невзначай и не претендуя на ответный отклик. Кажется, она действительно нужна ему. Сейчас. На будущее Огюстен предпочитал не зарекаться, следуя армейской привычке жить сегодняшним днем.
- Чего бы вы, например, хотели от пленного? - Спросил Огюстен, хоть и понимал, что девушка отговорится чем-нибудь само собой разумеющимся, про покой или крепкий сон.

- Кхм-мм… Вода согрелась, - объявил заглянувший в комнату Жак, с дружелюбной снисходительностью взирая на своего полковника и русскую барышню, едва ли не рука об руку устроившихся на широкой кровати. Это у врачей снадобья иногда действуют, иногда нет. У девиц-то выходит вернее.
- Но только сам я в травах ваших не соображаю. Заварить могу только чай, не обессудьте.

+5

12

Демонстрируя неожиданную покладистость, но с трудом удерживаясь в вертикальном положении, Шабо медленно и неловко пытался расстегнуть одной рукой тугие пуговицы своего жилета. Не в силах смотреть больше на эти мучения, Маша было вновь  подалась вперед,  желая ему помочь, когда  сотрясаемый новым приступом озноба, полковник вдруг резко покачнулся.
-  Осторожнее! – тихо воскликнула она, тотчас тоже мягко укладывая свою ладонь поверх утвердившейся на ее плече руки француза, словно бы и в самом деле как-то могла застраховать его этим от падения. – И не говорите, пожалуйста, ерунды.
В голосе послышались нотки упрека.
- Я рада… в самом деле, рада, что вы здесь, Огюстен! И пусть это тоже случайность, но она не кажется мне глупой…
«Да и вообще – все меньше кажется случайностью…»
В его новом вопросе определенно таился какой-то скрытый смысл, стремясь разгадать который, Маша вновь подняла глаза, впервые в жизни заставив себя до конца  выдержать внимательный и будто бы изучающий взгляд полковника.
Чего бы она хотела? Да ничего особенного: всего лишь, чтобы он лег в постель и отдохнул.
Но прежде… Поцеловал?
Как тогда, в лесу. Перед тем, как они расстались в прошлый раз. «На удачу…»
- Мне нужно идти! – встрепенувшись так резко, словно вдруг – она совсем  не слышала его шагов  – возникший на пороге спальни Жак плеснул в нее тем самым некстати подошедшим на кухне кипятком, Маша отшатнулась от Шабо, вскочила на ноги.  И, просочившись затем  мимо его ординарца, посторонившегося у входа в спальню –  пожалуй,  чуть нарочито почтительно,  не оглядываясь, убежала на кухню.
Проводив ее взглядом, Жак, не без тайного опасения нарваться на справедливый нагоняй за крайне несвоевременное вторжение, осторожно перевел взгляд на своего офицера. Кому ж это понравится, когда ему этак вот грубо вдруг прерывают такой приятный момент?
Впрочем, уже в следующий миг он и думать забыл о своем страхе. Вид у господина полковника – а кому, как ни Жаку, проведшему с ним бок о бок столько времени,  понимать это лучше всех остальных, был, прямо сказать,  не очень. Слишком уж плачевный, чтобы всерьез рассчитывать на какие-либо амурные приключения – даже сидит, вон, еле-еле. И то – больше оттого, поди, что перед девчонкой этой русской хорохорится.
  - О,  вы никак  переодеться тут  затеяли? – решив, тем не менее, на всякий случай не акцентировать внимания патрона на своих наблюдениях, и кивая на  невесть откуда взявшуюся здесь свежую рубаху, лежащую рядом с Шабо, наконец воскликнул ординарец. –  А вот это правильно! Ну-ка, дайте-ка помогу…
После чего, подойдя поближе, и склоняясь к раненому, без лишних церемоний отодвинул его руку, дорасстегнув  затем оставшиеся пуговицы, и осторожно, стараясь причинить как можно меньше боли, стянув с плеч жилет.
- Только это вот прежде надо по-хорошему промыть, да заново перевязать, чтоб не загнило. Авось, еще ведь пригодится она вам, господин полковник?
Кивнув на раненую руку, повязка на которой заскорузла от ссохшейся крови и, действительно, всем своим видом просто умоляла о замене, безансонец   с некоторой тревогой посмотрел  на дверь, прислушиваясь к звукам, доносившемся со стороны кухни.
- Что-то долго возится наша мадемуазель…  Пойти, что ли, глянуть, какое такое зелье она там готовит? А то вдруг не лечебное вовсе, а отрава какая?.. Или того хуже – приворотное?! – все-таки не сдержав ехидства, прибавил он вдруг вкрадчивым тоном  и чуть заметно подмигнул полковнику.

+5

13

- Отставить рассуждения, - устало, но непреклонно потребовал Шабо, разговорчивость Жака была совсем не то, что разговорчивость Мари, в его умозаключения полковник не настроен был сейчас вникать. - Если со мной что-нибудь случится, ты ее не оставишь, ясно?
- Да уж куда яснее, - лицо ординарца мигом сделалось серьезным, но сходу заткнуться было выше его сил. - Только если бы у вас голова была пробита, или вон грудь, как у русского офицера, тогда б и напутствие такое сгодилось. А рука… Да и не зазря ведь, эполеты разве того не стоили?
В голосе Жака невольно прорезались мечтательные нотки, как говорится, плох тот солдат, что не мечтает об офицерских эполетах. Для него в самом начале долгого пути даже унтерский чин казался пределом желаний. Да и то, попробуй, выслужись. Пристрелят и «спасибо» не скажут…
- Стоили, - едва слышно согласился Огюстен. Полковник - больше ответственности, больше власти. Больше жалование, раз уж на то пошло. Император не скупился, все его генералы и маршалы стали за время воен состоятельными людьми. Да и остальные офицеры не бедствовали. Так что ему, Огюстену Шабо, сегодня повезло, причем, во многих отношениях.
- Давайте, пока мадемуазель-то не вернулась, вы еще и кюлоты снимете, - предложил тем временем безансонец.
- Прекрасно, - пробормотал раненый. - Она, значит, с приворотным зельем, а я уже без штанов. Ты, Жак, мастер выдавать желаемое за действительное.
- Даже в мыслях не было! - открестился от насмешки парень. - Но коли вы сами об этом думаете, то поправитесь, беспокоиться не о чем. 

Воодушевленный медицинской пользой от присутствия подле полковника хорошенькой девушки, ординарец отправился инспектировать ее кухонные труды, задумчиво потянул носом, принюхиваясь к запаху незнакомых трав. Даже деловито погрыз одно из сухих соцветий.
- Des fleurs de tilleul! -узнал и одобрительно кивнул. - У нас тоже их от жара заваривают. Разбираетесь, стало быть?
Жак, в отличие от своего командира, практически не знал мадемуазель Баратынскую, да и вообще все эти барышни из знатных семейств казались ему существами воздушными, вроде мотыльков, к жизненным тяготам не приученными и непригодными. До сего момента русская бель подтверждала подозрения ординарца на ее счет. Города своего не знала, на ровном месте спотыкалась, прибирать за собой разлитую в коридоре воду не стала, плиту в своей же квартире растопить не смогла. Одно слово, неженка. Неудивительно, что и на отвар ее безансонец поглядывал скептически.
- Хорошо было бы, если бы вы, мадемуазель, еще и повязки умели менять, - вслух помечтал он без особой надежды. - Рана-то у господина полковника неопасная, но и за ней уход нужен. Иначе всякое может случиться.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-05-25 08:47:18)

+5

14

Над кастрюлей с кипящей водой  белоснежными клубами поднимался горячий влажный пар, а сама плита, на которой и стояла кастрюля, ревела пламенем, словно мифический  адский зверь, добавляя градусов к и без того царящей во всей квартире жаре. Не менее ярко пылали огнем Машины щеки. Проводя последовательную ревизию кухонных шкафов на предмет наличия у Авдотьи запасов лекарственных трав, она не переставала корить себя, на чем свет стоит. За что?
Ну, разумеется, и за то, что едва вот так, запросто, не пошла на поводу у постыдной для всякой честной девушки слабости.
Но куда больше из-за того, что не смогла этого должным образом скрыть.  Не зря, верно, говорят, что на воре и шапка горит…
Кажется, у французов тоже есть какая-то похожая пословица. От досады и волнения, Маша все никак не могла вспомнить. Но Жак-то наверняка ее знает! Как, разумеется, и полковник… Господи, что же он теперь станет  о ней думать!
А что сказал бы Дмитрий, если бы обо всем узнал!
Но ведь он не узнает? От кого?..
Ужасная. Какая она, оказывается, ужасная! Вместо того чтобы тревожиться о несчастном брате –  как бы вновь с ним увидеться, чем  облегчить его незавидную участь пленного, всеми помыслами  стремится лишь к тому, от руки чьего неведомого соплеменника Дмитрий и пострадал! Это ли не измена в самом худшем ее смысле?!
Да только вот попробуй-ка, объясни это глупому сердцу, которое, упорно не желая признавать за собой очевидной вины, по-прежнему сладко замирает от одних лишь воспоминаний о прикосновении руки  и взгляде, проникающем, кажется, в самую душу…
  - Невелика премудрость! – оглянувшись на ординарца полковника, отвлекшего ее своим появлением на кухне от смятенных мыслей, которые, впрочем, не мешали рукам вполне успешно заниматься делом, барышня Баратынская слегка пожала плечами. – Про пользу липового цвета всякий знает. Что во Франции, что в России. Только я его не столько от жара, сколько для сна сделала… А от лихорадки – отвар ивовой коры. Нашла здесь ее немного тоже, а еще… что? Повязки?! Ну, нет, конечно же, нет! – воскликнула она, глядя на Жака, словно на умалишенного и разве что руками  на него не замахала. – Для  такого нужен настоящий доктор, вот наступит утро и…
- Да ведь долго-то нам как-то утра ждать, мадемуазель! И там – когда еще доктора сюда позвать получится. Понимаете, я б, может, и сам, да только разве эти ручищи для таких вот тонких дел годятся?! – вздохнув, он простер к Маше свои, и правда, здоровущие крестьянские ладони и потупился, словно испытывая по этому поводу, или уж по причине необходимости просить о чем-либо вообще, крайнее смущение.
На самом же деле, просто не хотел, чтобы проницательная русская бель каким-нибудь образом догадалась об истинной сути его затеи. В принципе, довольно простой. Но полковник, которому таким образом, возможно, получится вернуть невольный «должок», наверняка заметит и оценит. Ну а если даже и не оценит, так и ладно! Отчего бы и за просто так  не сделать приятное хорошему человеку?
- Может, все-таки попробуете, а, мадемуазель? – с этими словами хитроумный безансонец скорчил жалостливую гримасу и еще раз тяжко вздохнул, всем своим видом демонстрируя беспомощность и смиренную просьбу.
- Но… нужны ведь чистые бинты, а у нас…
- А у нас тут полно свежих простыней и скатертей! – радостно  перебил ее Жак. – Рубашка нашлась, найдется и это! Я сам же их и нарву, пока вы там рану господину полковнику обиходите. И принесу, сколько надо. Соглашайтесь же, мадемуазель Мари! Ну! У вас прекрасно получится.
- Да я и не отказываюсь! Просто боюсь…
Что? Вот так и признаться запросто Жаку в том, что она на самом деле боится опять испытать то самое, необъяснимое смятение – если еще раз слишком приблизится к его полковнику?!
- Просто боюсь немного, вот… Но, если действительно надо, попробую! Это ведь самое малое, что я могу для него сделать.
- Вы – само милосердие, мадемуазель! – изо всех сил сдерживая довольную улыбку, выдохнул Жак. И тут же метнулся прочь из кухни – искать материал для перевязки.
Маша же, собрав на поднос чашки с горячими отварами и накрыв их блюдцами, медленно двинулась обратно в спальню.
- Вот и я, Огюстен. Простите, что так долго.
Опустив свою ношу на стул рядом с кроватью, девушка присела рядом с раненым.
- Сейчас вы немного попьете, а потом я… промою и перевяжу вашу рану, - сказала она, стараясь, чтобы голос при этом звучал как можно более уверенно.

+5

15

- Уже сговорились, - вымученно улыбнулся раненый, безошибочно угадав за намерениями Мари пожелания своего ординарца. Нет, парень, конечно же, прав, но девушку мог бы в это и не впутывать. В быту женщинам отводилась безусловная роль и право ухода за больными. В армии, однако, все обстояло иначе, и Огюстен привык в вопросах врачевания больше полагаться на мужчин. Жак, впрочем, не в счет…
- Не боитесь? - он не знал, что Мари уже успела признаться в своем страхе безансонцу, и тем более не предполагал природу этого страха, которая без сомнения польстила бы Шабо, как и любому мужчине на его месте. В данном случае мысли военного были куда более практичны.
В частности, полковник уже усвоил, что мадемуазель Баратынская не из пугливых, от вида крови или мертвецов в обморок не падает, но страхи бывают разные. Например, страх причинить боль.
- Когда-нибудь раньше раны перевязывали?
Кажется, он зря спрашивает. Жизнь ее была мирной и, наверное, счастливой. До того, как в дом ее нагрянула война. Да и сколько ее было-то, этой жизни. Отчего-то бретонец продолжал полагать Мари очень юной. Хотя, если задуматься, сейчас она старше его самого в те дни, когда он был уверен, что уже может по всем статьям считаться мужчиной.
Желание приободрить мадемуазель вылилось в устах Огюстена в грубоватую шутку, но большего от него вряд ли кто-то вправе был требовать. Можно было рассуждать о легкости женских ручек, но раненый слишком хорошо знал, что это не так: нежно ковыряться в ране не дано никому, разве что фэйри из бретонских легенд, но не людям. Так что перевязка - вопрос не ее осторожности, ловкости или опыта, а его терпения.
- С этим делом вернее и легче начинать практиковаться на посторонних, а не на близких людях, - обнадежил Мари полковник. Думал он в этот момент о брате мадемуазель, - ведь она же хотела самолично ухаживать за ним, ради этого, пусть и безуспешно, просила пропустить ее в лазарет, - а вовсе не о том, насколько предполагает возможным существование какой-либо близости между ними самими. Потому что это разные вещи, и вообще… другое.
У горячки все же были кое-какие преимущества. Все вокруг делалось зыбким, будто во сне. А во сне возможно все, что угодно.
- Но все равно немного удачи нам не помешает, - добавил Шабо, устремив на девушку требовательный, просветлевший изнутри от томительного ожидания взгляд. - Мари, да оставьте вы уже эти чашки и сядьте на кровать. Я…
- Я все принес! - провозгласил Жак, этой ночью примеряющий на себя роль третьего - решительно лишнего. Чрезвычайно довольный собой, он притащил в спальню таз, кувшин с водой, несколько полотенец и аккуратно разорванные тонкие полосы ткани для перевязки. - Свечей, наверное, нужно побольше? Или вам, мадемуазель, и так видно?
- Мне кажется, мон гарсон, что ты слишком заботлив, - разочаровано простонал Огюстен. Ординарец не заслуживал упреков, но, черт бы его побрал, лучше бы он сладко спал и не лез под руку.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-05-30 09:58:24)

+4

16

Сказать по правде, Маша совершенно не поняла, о каком  «сговоре»  между нею и Жаком идет речь. Но  уточнять и в очередной раз спрашивать было как-то неловко: не хотелось прослыть в глазах полковника еще большей дурочкой. Да и стоило ли вообще, вдруг из-за лихорадки он, бедный, просто не до конца понимает, что говорит? Поэтому, немного поразмыслив, барышня Баратынская предпочла сделать вид, что просто ничего не расслышала, усердно суетясь подле стола с принесенными с кухни чашками и склянками. Хотя на остальные вопросы, конечно, ответила.
Боится ли? Нет, скорее волнуется, потому что, и в самом деле, никогда в жизни прежде не имела дело с ранами – если, конечно, не считать таковыми неосторожно сбитые оземь в детских играх коленки – свои или Прошины.  Или, скажем, палец, сильно порезанный как-то во время чистки крыжовника, этого ежегодного домашнего ритуала. В нём каждое лето наравне с прислугой неизменно участвовали барышни, а также сама хозяйка Троицкого имения, которая после лично готовила из него вкуснейшее варенье, никому не доверяя столь ответственное дело…
- А ножик тот был специальный: маленький такой, но острющий, словно лезвие – чтобы легко разрезать шкурку ягод. Она ведь обычно довольно плотная.
Стоя теперь спиной к полковнику, Маша осторожно процеживала  отвар сквозь чистую тряпицу, оставляя поверх ткани неаппетитную темную и мокрую травяную гущу. «Все, за что берешься, делай  аккуратно и тщательно!» -  еще одно матушкино наставление, которого барышня Баратынская неизменно старалась придерживаться. Нынче же его польза была очевидна вдвойне, подобная методичность прекрасно  отвлекала  от волнения.
- И вот однажды он как-то  соскакивает и вонзается прямо мне в палец едва не на всю глубину! Крови столько было!... Нянюшка в крик, чуть не прочь бежать от страха бросилась,  маменька вообще в обморок! Хорошо,  хоть мадемуазель Прево – это была тогда моя гувернантка – не потеряла присутствия духа. Она же порез и перевязала.  Но след  все-таки остался, вот здесь.
Обернувшись к Шабо, Маша показала ему небольшой  шрам на указательном пальце, разглядывая который покойница Дарья Николаевна  частенько печалилась о той давней неприятности, сетуя,  что дочери, когда повзрослеет и станет бывать в обществе,  придется прятать  его  ото всех под перчатками или митенками. Эх, знала бы она тогда, что будет с ними дальше…
Подавив очередной невольный  вздох и покончив со своими ухищрениями, Маша подошла к полковнику и поднесла к его губам чашку:
- Выпейте, это облегчит жар... Ваши рассуждения, конечно же, весьма  разумны. Трудность лишь в том, что у меня нет выбора, - тихо прибавила она, и  улыбнулась, не поясняя более ничего и оставляя Шабо возможность самому решить, как именно это следует понимать.
Через мгновение взгляды их вновь пересеклись.
И, подчиняясь не выраженной словами просьбе, но странному, притягивающему выражению глаз Шабо, вновь вдруг сделавшихся ясными, будто нет, и не было никакой лихорадки,  Маша, точно завороженная,  медленно опустилась с ним рядом. А знакомая фраза, словно понятный лишь им двоим пароль, опять заставила сердце сладко  замереть от ожидания. Вот сейчас, должно быть, сейчас…
Медленно опуская ресницы, Маша почти беззвучно позвала его по имени:
- Огюстен…
После чего тоже едва не застонала – следом за Шабо, когда вместо того, чего она так ждала, прямо за спиной послышался до идиотизма радостный голос его ординарца. В силу природной простоты душевного устройства, не слишком тяготясь своей нынешней незавидной ролью этакого анти-купидона, он смотрел на тех, чей тет-а-тет только что в очередной раз разрушил своим вторжением, с почти нескрываемым интересом. 
- Действительно слишком… - пробормотала Маша себе под нос, глядя при этом куда-то в сторону.
Затем встала и  с каменным лицом забрала из рук Жака принесенные им бинты, простыни и кувшин.
-  А таз поставь прямо  на кровать. И, да, пожалуй, принеси еще свечей.
- Сейчас все будет! – уверил ее Жак и снова исчез из комнаты.
- А у вас исключительно… полезный ординарец, полковник, – усмехнулась  Маша, наливая из кувшина в таз немного теплой воды, а затем высвобождая руку Шабо от перевязи и принимаясь, наконец,  осторожно разматывать на ней старый бинт. – Такое усердие – настоящий пример для всех нас.  Должно быть, вы им очень довольны?

+4

17

- Жак - славный малый, - заверил Огюстен, уже справившийся с охватившим его при появлении ординарца раздражением и разочарованием. Звук собственного имени, скорее выдохнутого, чем произнесенного Мари вслух, все еще отстукивал в висках жаркой пульсацией крови, но, может, это и к лучшему, что Жак их прервал. Ну, какой из него сейчас кавалер? - Обычно мне не приходится на него жаловаться. А вы… Наверное, он просто вам не доверяет, Мари. Вы же русская. После той истории в Кощино ему задавали много вопросов, когда я не вернулся…
Воспоминание о ночи в лесу снова встало между ними, память, кстати, избирательна, и предпочитает цепляться за хорошее, смазывая прочее. Шабо уже почти не помнил своего отчаяния и сводящей его с ума безысходности. Зато хорошо помнил Мари, каждое ее слово, каждое движение. Это было важное, то, что он желал сохранить в своем сердце, прочее - неизбежные тяготы войны. О которых Огюстен предпочел особо не откровенничать, даже о ординарцем. Только  немного с бригадиром Ферье, но тот заслужил право на правду. И с генералом Бертраном, потому что откровенность с этим человеком давно вошла у Шабо в привычку.
«Придется отвыкать», - напомнил он себе. Ларрей был настроен серьезно, да он и сам видел рану, как только и если генерал хоть немного отправится, его тут же отправят во Францию. По сравнению с положением Анри Бертрана его собственное ранение - пустяк, о котором и беспокоиться нечего. Только вот лихорадка его совсем измотала.
Огюстен отхлебнул еще немного травяного отвара, будто ожидая, что жар немедленно отступит. Этого не произошло, а вот Мари всерьез принялась за перевязку.
- У вас, женщин, даже шрамы не такие, как у нас, - заметил бретонец задумчиво. Рука пока еще не слишком болела, но и девушка не добралась еще до той части повязки, что присохла к ране. - Порез ножом для чистки ягод… По моим отметинам можно писать историю французской славы. На левом плече Египет, на боку Италия, на голове Аустерлиц… Теперь вот Смоленск. Когда заживет, будет выглядеть так же безобидно, как и ваш. Ну а пока…
Тут раненый скрипнул зубами и замолчал.
Снова появился безансонец, на этот раз с большим канделябром, который он поставил на пол прямо у кровати.
- Не мельтеши больше, Жак, спать иди, - сквозь зубы велел полковник. - Сегодня в ночь у меня имеется сиделка.
- Кто бы сомневался! - сверкнув понимающей улыбкой, ординарец приоткрыл окно, - с улицы дохнуло пропитанной гарью ночной свежестью, и это было, по его мнению, лучше, чем спертая духота спальни, - и ретировался к двери. Жаку казалось, что он все предусмотрел и обо всем позаботился. Если, конечно, девица не опрокинет канделябр и не подожжет квартиру… Что ж, без риска война - не война.
- Очень жаркое лето, - посетовал Огюстен, припоминая недавние марши, когда пехотные колонны задыхались от пыли и сходили с ума от зноя. - Наверное, у вас были на него иные планы, Мари. Балы, приемы, пикники, лодочные прогулки. Как обычно проводят это время года в российской провинции?

+4

18

Если бы прежде кто-то рассказал Маше, что однажды ей почти буквально придется последовать совету  императора Наполеона, она бы, наверное, немало удивилась. Тем не менее, именно так все и происходило. Взявшись за обработку раны – дело, которого прежде не знала, она, действительно, «ввязалась в бой», прямо по ходу которого приходилось определять, что и как делать дальше. Но вначале все шло достаточно гладко, и пока девушка осторожно разматывала верхние туры повязки, ее «пациент» даже был способен на нечто вроде светской беседы,  основную часть времени, впрочем, более походившей на монолог.  Потому что сама барышня Баратынская полностью сконцентрировалась на своей работе, даже нижнюю губу закусила от усердия. И от этого лишь изредка вставляла междометия между его репликами или просто кивала. Со стороны подобное могло бы, наверное, показаться забавным, это ведь всего лишь простая перевязка! Но для Маши, помимо естественного нежелания причинить боль, было по-настоящему важно доказать полковнику, что она – не балласт, не камень, повисший  тяжким бременем на его шее, а тоже может, и главное – хочет быть ему полезной. Доказать – хотя бы таким способом. Да к тому же еще слова, что Жак не доверяет  ей лишь потому, что она русская, отчего-то неприятно царапнули душу. А что, если и сам Шабо думает  так же?! Маше же хотелось, чтобы он верил ей не только по жизненной необходимости, как там, в лесу, но и… просто так!
Задумавшись об этом, девушка не заметила, как добралась до той части повязки, что вплотную прилегала к ране и потому успела к ней как следует пристать за миновавшие после наложения несколько часов. Но невольное защитное движение француза, чуть потянувшего на себя  больную руку, заставило вернуться от дум к реальности.
- Простите! – отрывая взгляд от повязки и вскидывая его на Шабо, Маша  виновато улыбнулась. И дальше, действуя скорее по наитию, приложила поверх заскорузлой от крови ткани тряпицу, обильно смоченную все тем же ивовым отваром. – Вот так. Пусть размокнет немного, и тогда будет совсем не больно снимать.
Ласково погладив его по плечу, она вновь присела рядом,  ожидая, пока подействует снадобье и мысленно удивляясь, откуда в голосе ее вдруг взялись эти утешительные,  чуть ли не материнские нотки. Смешно  думать, что пережив ранения, оставившие  столь заметные следы на его теле, но о которых он, тем не менее, говорит с таким равнодушием, словно это всего лишь царапины, Шабо нуждается в том, чтобы его утешали, словно ребенка. Но близость, что возникнув между ними как-то незаметно, никуда не исчезала  даже теперь,  когда не происходило ничего и отдаленно напоминающего флирт, словно бы дала ей вдруг какие-то особые права держаться с этим человеком так, будто они  знакомы целую жизнь, а не несколько суматошных  дней, в течение которых и поговорить-то толком было некогда.
- По-разному, - откликнулась она, наконец, отвечая на его вопрос о прежней жизни в имении. – И балы, и приемы, и пикники… все это, конечно, было до войны. Но, увы, я мало где успела побывать – ну, кроме детских праздников. Вот если бы выезжала в свет, тогда конечно… Я и должна была, еще  прошлой зимой, но матушка тогда уже носила  ребенка и нехорошо себя чувствовала, так что решили все это отложить до будущего сезона…
Переведя взгляд на темный проем окна, Маша на какое-то время  умолкла, пытаясь прогнать  неизбежно накатывающую при подобных воспоминаниях грусть. Наконец, справившись, вновь повернулась к своему собеседнику.
- Впрочем, я не сильно переживала. Мне  всегда  нравилась  наша тихая жизнь в Троицком и совсем не хотелось иной. Хотя,  у нас многие уверены, что в деревне  круглый год невыносимая скука. Особенно те, кто много путешествовал и видел мир, - прибавила  она вдруг, припомнив его недавние слова. – Как вы, Огюстен… Послушайте, но неужели, вы и правда, бывали в Африке?  И видели своими глазами Египетские пирамиды? Для меня все это звучит, словно какая-то сказка. Глупо, да?

+5

19

После слов про «будет не больно» Шабо пришлось приложить изрядное усилие, чтобы не допустить на лице глуповато-блаженную улыбку, не полагающуюся возвышенно-страдающему человеку.
В госпитале, буднично посоветовав потерпеть, в два счета ободрали бы все повязки, ничуть не беспокоясь о том, больно ему или нет.
Мари действовала иначе, и это нежелание причинять ему боль было куда более красноречивым знаком небезразличия, чем любые слова, что могли быть сказаны.
- Да, видел. Своими глазами, - подтвердил полковник свою причастность к египетскому походу Бонапарта. 
И не только видел. Огюстен помнил, как они, опьяневшие от собственной молодости, свободы, обилия впечатлений и с невероятным трудом добытого местного самогона, который мусульмане с отвращением называют «мерзкая ручная работа сатаны», царапали скабрезные надписи и палили из ружей и по пирамидам, и по их странному каменному хранителю, льву с человеческой головой. И как месье Денон, будущий генеральный директор французских музеев, а в те дни один из сопровождавших армию рисовальщиков, бледный от возмущения, обзывал их солдафонами и варварами. А потом нажаловался на них генералу Мену. И как они, возводя укрепления вокруг форта Жюльен, откопали черную базальтовую плиту с древними письменами, и какая суета потом поднялась, когда приказано было доставить камень в Каир.
- Вот только если бы ни революция, вряд ли бы так вышло, - признался бретонец. - Стал бы я мельником, как мой отец, и путешествовал бы не дальше ближайших городов, Сен-Брие и Сен-Мало. Да и там, наверное, маршрут был бы незамысловат: церковь, рынок, трактир.
Полковник на миг задумался, пытаясь представить, по душе ли ему тихая и размеренная мирная жизнь, которую он в сущности почти не помнил, и понял, что не жалеет о том, что все сложилось, как сложилось. Тем более сейчас, когда в глаза ему вопросительно заглядывает девушка, от взгляда которой сладко замирает сердце. Разве встретил бы он ее, не став солдатом? Среди своих вересковых полей, яблочных садов и седых бретонских скал он бы даже не знал, где находится эта далекая варварская Россия!
- Я вот что думаю, Мари, - предположил Шабо, - Жизнь порой дает нам выбор, право изменить свою судьбу вопреки ожиданиям, вопреки тому, что кажется очевидным. И мы можем оставить все, как есть. Или воспользоваться возможностью выбрать нечто иное, еще неизведанное. И мне кажется, что такая возможность сейчас есть у вас. Вам думается, что мир рухнул и ваша жизнь разбита, как упавшее на камни зеркало. Но это не так.
Огюстен не знал, как точно объяснить то, что происходит. Но понимал, что может, например, помочь Мари вернуться обратно в Кощино, под опеку княжны Веры. Это недалеко, и там ей будет куда безопаснее, чем в Смоленске. Война, так или иначе, однажды закончится, и француз полагал, что в жизни русской аристократии мало что изменится, если их Александр склонится пред Наполеоном. Времена гильотины в прошлом, Франция больше не республика, так что для русских помещиков все вернется на круги своя, к размеренной сельской жизни. Или… Или мадемуазель Баратынская может остаться тут, с ним, чужестранцем, солдатом, врагом ее страны. И разделить с ним будущее, каким бы оно ни было.
- Ваша сказка еще впереди, Мари, - заключил Шабо многообещающе. - А теперь давайте покончим с этим, - предложил он, кивая на промокшую повязку. -  Мне не так уж и больно, как вы полагаете.

Отредактировано Огюстен Шабо (2017-07-03 20:11:24)

+3


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Двое и одна (19 августа 1812 года и далее, Смоленск)