1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Первые дни (19 августа 1812 года, Смоленск)


Первые дни (19 августа 1812 года, Смоленск)

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Участники: Полина Ренуа, НПС, Дмитрий Баратынский
Время и место: 19 августа 1812 года, Смоленск
Дополнительно: Сожженый и разоренный город оставлен русской армией и захвачен армией французской. И жизнь в нем, так или иначе, продолжается.

0

2

Ночь 18 числа была ужасна, насколько ужасной может быть ночь, когда в городе идет сражение, над головой громыхает канонада а изо всех щелей тянет удушливым дымом пожаров.
- Я не думал, что они станут стрелять по городу, - укоризненно восклицал месье Виктор каждый раз, когда стены здания сотрясались от слишком близко ударившего ядра.
- Потерпите немного, отец, - терпеливо отвечала Полин, глядя на тусклый и дрожащий лепесток одинокой свечи. В подвале, куда они спустились, спасаясь от обстрела, было темно и душно, девушка, насмотревшись на пожар, готова была отказаться от любого огня, но сидеть а абсолютной темноте выходило еще страшнее. - Русские уходят, они оставляют Смоленск, к утру все закончится.
К утру все закончилось.
Рассвет казался тусклым из-за затянувшего город дыма, рокот барабанов, сопровождающий входящие в город французские колонны растекся от Никольских ворот, медленно приближаясь к плац-параду. Семейство Ренуа вернулось в свою квартиру, с облегчением убедившись, что дом цел. Как и прочие жилые дома на Блонской и казенные - вокруг площади и губернаторских дворцов. Эта часть города, к счастью, была каменной. И, к счастью для отца Полин, из окна второго этажа, где располагалась их квартира, не видно было тех догорающих руин, в которые оборотились смоленские предместья и бедные деревянные кварталы. Зато хорошо видно было торжественно марширующих французов и выстроившуюся в большое каре на плац-параде гвардию.
- Император, - внезапно воскликнул месье Виктор, указывая дочери на невысокого человека, чей простой мундир разительно отличался от плотно окружившей его блестящей свиты генералов и маршалов.
- Смотри, Полин, это Наполеон.
- Да, я вижу, - довольно равнодушно согласилась девушка, предпочитавшая разглядывать молодых и красивых офицеров-соотечественников. Что ей до императора? - Как вы полагаете, отец, все эти люди… Они ведь не могут ночевать под открытым небом. Верно, бросятся искать себе квартиры. Может быть нам самим поговорить с ними, предложить свое гостеприимство прежде, чем господа солдаты заселятся в наш дом насильно?
- Ты как всегда права, девочка моя, - признал портной. - Пожалуйста, помоги мне одеться.
Таким образом отец и дочь Ренуа оказались одними из первых смолян, что не  побоялись показаться на глаза победителям и даже взглянуть на устроенный императором парад. Их появление не замедлило принести свои плоды, обнаружив в месье Викторе своего соотечественника, французы сделались любезны вдвойне, а у дома тут же выставили караулы, спасая его неминуемого разграбления, потому что сразу несколько офицеров высказали самое горячее желание поселиться именно там. Помимо квартиры, принадлежащей Ренуа, в здании имелось еще пять превосходных апартаментов на втором и третьем этажах, они тут же были заняты, к счастью, никого из прежних хозяев не пришлось выгонять вон, они сами сбежали заранее. Соседям Полин повезло меньше, кое-где на Блонской были слышны истошные негодующие крики обывателей, жилища которых занимали французы.
В общем, жизнь налаживалась, насколько это было возможно посреди войны. Вечером восемнадцатого августа Полин пришлось беседовать по-французски и выслушать комплиментов больше, чем за всю ее недолгую жизнь. А утром девятнадцатого семейство Ренуа, как в старые добрые времена, уселось завтракать. Полин чинно расставила на столе фарфоровые чашки, розетки, небольшую вазочку с вареньем и поднос со свежими булочками. 
Пекарни в городе не работали. Господи, да их, наверное, и не осталось. Но месье Виктор обладал болезненной запасливостью, когда речь заходила о продуктах. Сказывалась голодная революционная молодость. Иногда, хоть и нечасто, отец вспоминал об этом. Особенно тогда, когда дочь начинала шутить, что мыши в их чулане растолстели так, что уже не могут бегать. Теперь девушка была рада отцовской привычке. Если неизвестно, когда ты в следующий раз отправишься за покупками, запасы муки, крупы, сахара, соли, заварки, специй, копченых колбас, сухофруктов и солений уже не кажутся объектом для насмешек.
Разбитые погромщиками окна магазина модного платья по-прежнему были наглухо закрыты ставнями, и когда можно будет заказать новые стекла в витрину, мадемуазель Ренуа не знала. Слишком многое, буквально все переменилось в городе за последние двое суток. 
Отец ее между тем был совершенно очарован явившимися в Смоленск французами. Они ничуть не походили на воинственных санкюлотов времен его молодости. Любезные офицеры, - а форма делает представительным любого, даже самого невзрачного мужчину, - и не менее любезное обращение. Если портной и предполагал, что причиной всеобщей галантности, окружившей его семью, не в последнюю очередь была его дочь, то предпочитал не печалиться об этом: девушке ее возраста нужно внимание. Полин не печалилась тем более.
- Знаешь, милая, возвращение во Францию было для меня непростым решением, которое я так и не осмелился принять, - посетовал месье Виктор, с видимым трудом орудуя левой рукой, вместо сломанной правой. - Иногда я думаю, не было ли подобное малодушие ошибкой.
Он задумчиво посмотрел на хлопочущую у стола дочь. Счастлива ли она в России? Будет ли счастлива?
- Мне нравилось слыть француженкой среди русских, - безмятежно возразила Полин  - во Франции я была бы француженкой среди француженок, это совсем другое дело.
- Кто знает, кем бы ты была во Франции, - пробормотал месте Ренуа себе под нос. Близкое знакомство с погромщиками, а затем и артиллерийский обстрел города вынудили портного задуматься о том, что станется с его дочерью, если он, упаси господь, лишится жизни. В России у его девочки никого нет, а во Франции… Кто знает? Жаль, что он не задумался об этом раньше.
Тут до слуха чаевничающих донесся какой-то странный звук.
- Кто-то стучится в лавку - догадалась Полин.
- Там заперто, и не вздумай спускаться, - забеспокоился портной. - Магазин модного платья закрыт. Не думаю, что именно сейчас кому-то не терпится примерить шляпку или заказать новые перчатки.
- Вдруг что-то важное, - не согласилась с доводами отца Полин, она все еще продолжала надеяться, что в магазин заглянул кто-то из покупательниц, например, мадемуазель Мари, к которой снова и снова возвращались мысли молодой француженки.
- Я все же взгляну. Не беспокойтесь ни о чем,  повсюду французские караулы. 

Оказавшись внизу, хозяйка торопливо отодвинула тугой дверной засов и удивленно захлопала глазами, потому что визита человека, барабанящего в дверь лавки, она никак не ожидала. Это был «медведь», мужик-ополченец, которого Полин последний раз видела третьего дня. Что с ним сталось после, как и со всеми теми ранеными, что оставались в здании городского архива, девушка не то, чтобы совсем-совсем не задумывалась. Скорее, надеялась, что судьбой их озаботятся те, кому следует заниматься подобным: русские военные. И вот теперь… А что, собственно, теперь?
- Ты? Что тебе тут надо? - выпалила мадемуазель Ренуа без всякого дружелюбия. И тут же пожалела о несдержанности.
Французские часовые у парадного и без того уже глазели в их сторону, уж больно колоритным был богатырского сложения потрепанный мужик. А если она его не впустит, кто знает, что они себе вообразят?
- Заходи? Да, заходи же!
Здоровяк с готовностью шагнул вовнутрь, и Полин показалось, что в лавке сразу сделалось тесно.
- Дело есть, барышня, - заявил он.
- Нет у меня с тобой никаких дел, - отрезала девушка. - Почему ты вообще еще в городе?
- Дык, а куда было деваться? - ополченец пожал плечами. - Все-то немощные, едва живы.
- И особенно ты, - не удержалась Полин.
- Да и мне на стенах досталось от бусурман ваших, - мужик неожиданно весело сверкнул глазами. - Битому стыдно домой возвращаться, что скажу мужикам-то? И товарищей раненых бросать - не по-христиански. Думали, может, подмога какая будет. А потом как налетел хфранцуз-то.
- И что? - внезапно испугалась Полин.
- Да и ничего, - успокоил ее гость. - Раненых своих начали таскать к нашим. Знатно мы их потрепали, ужо попомнят Смоленск. А доктора у них справные. И пользуют всех, без разбору. Хоть и нехристи. Так наш батюшка сказал, с батюшкой спорить - смертный грех.

+5

3

Мадемуазель Ренуа облегченно вздохнула, хоть в глубине души она и не ожидала каких-то недостойных поступков по отношению к русским раненым со стороны своих соотечественников. Однако узнать о чем-то подобном было бы неприятно. Полин не желала разочаровываться во французах.
- Ваш поп говорит глупости, мы другой веры, не православной, а католической, как поляки. Но не нехристи, - объяснила она гостю.
- Смертный грех - с батюшкой спорить, - упрямо повторил «медведь». - Так вот доктора хфранцузские, хоть и справные, но и вояки ихние тоже не лыком были шиты. Многие отдают богу душу, барышня. Только хфранцузы, хоть ты говоришь, что вы не нехристи, не спешат исповедоваться. Кто плачет, - помирать то неохота, - кто бранится, кто тихо отходит, но бога им не надобно. А вот нашим, православным… Им бы батюшку.
- И что? - спросила модистка, безусловно сочувствующая умирающим, но пока еще не понимающая, каким образом весь этот рассказ связан с появлением в ее лавке мужика -бывшего ополченца
- Так то, что меня-то выпустили спокойно, не похож я, видать, на служивого. И то правда, рожей не вышел.
Косматый, почти по самые брови заросший густой бородой, несмотря на адскую летнюю жару, не расстающийся с потрепанным зипуном и шапкой, гость ее, и правда, ничуть не походил на солдата регулярной армии. Наверное, французы приняли его за пострадавшего во время боев горожанина. К другим, тем что в форме, они вряд ли будут столь же снисходительны, чтобы просто отпустить из лазарета восвояси.
- И пошел я батюшку искать. Негоже добрым людям… да без причастия. А церквы-то погорели, барышня, и попа теперь днем с огнем. Один только храм вроде открыт, тот, что на Собрном холме. Но там хфранцузское оцепление. Я им, супостатам: пропустите, Христа ради. А они штыкам грозятся, не понимают по-нашему.
- Ах, вот оно что, - протянула Полин.
- Точно так, барышня, - возрадовался «медведь». - Вы по-хфранцузски разумеете, у вас вон и вывеска на лавке на супостатском писана. Уж если вы пойдете со мной на Соборный холм, да объясните этим нехристям, чего мне надобно…
- Если ты не перестанешь называть французов супостатами и нехристями, я с тобой никуда не пойду, - строго заявила мадемуазель Ренуа.
- Супостаты и нехристи они и есть, - буркнул ополченец. Потом вдруг что-то вспомнил, и глаза его сверкнули любопытством. - А ты бы правда пальнула в меня из ружья-то, а, барышня?
- Да, - без колебаний призналась Полин.
- Русская ты девка, не ихняя, - задумчиво заметил проситель. - И все эти ужимки иноземные - все по глупости да по молодости.
- Много ты знаешь про ихних девок, - девушка пожала плечами. - Отец мне рассказывал, что во время революции женщины штурмовали королевский… то есть царский дворец. А потом сражались рядом с солдатами.
- Ничего святого нет, - покачал головой «медведь». - Что за зверь-то такой - революция?
- По дороге объясню, - решила Полин.
На Соборный холм, значит. Знать бы, зачем французы окружили Успенский собор, кого от кого охраняют?

+6

4

Они с «медведем» в глазах мадемуазель Ренуа были очень странной парой. Но со стороны все виделось куда логичнее: барышня из хорошей семьи в сопровождении устрашающего вида крепостного мужика, во избежание, так сказать. Тем более, что барышня неизменно привлекала внимание каждого француза в мундире. Пожаловаться, впрочем, было не на что, дальше приветствий, восхищенных восклицаний и комплиментов дело не заходило. Но спутнику Полин не по нраву было даже это.
- Ишь, галдят, чисто воронье, - бурчал он, недобро зыркая на победителей. - И цепляются, чисто тебе репьи. Как у себя дома.
- Должна тебе заметить, любезный, что твое недовольство запоздало, - в какой-то момент не выдержала девушка. - Помнишь того русского офицера в лавке? Он говорил, что геройствовать надобно на стенах. Так вот он был прав, как у вас, русских говорят: кулаками после драки не машут!
- Это вы про молодого гусарского поручика, барышня? - хмуро переспросил мужик. - Ну, он-то от своего слова не отступился, да только у супостата оказалась силища великая. В лазарете нынче барин-то. Свезло, что подобрали. Я тут шел, видел мертвяков великое множество, французы их вывозят подводами, видать, где-то в оврагах за городом зароют, нехристи-душегубы.
Полин никак не могла взять в толк русского твердолобия, отчего упрямый «медведь» продолжает величать душегубами тех, кто пользует русских раненых и разбирает развалины после пожара. Но это все сделалось вдруг неважно после того, что рассказал ополченец о Баратынском. Сердце неприятно сжалось, что с ним, опасно ли ранен, уж не для Дмитрия ли они ищут священника? Знает ли сестра о том, что случилось с братом? Да и где нынче сама мадемуазель Мари?
Погрузившись в тревожные размышления, девушка потеряла счет времени и очнулась только на Соборном холме, где спутник ее, до того надолго приумолкший, указал Полине на оцепление вокруг храма.
- Вот они, супоста… А, да ладно, - он махнул рукой, заприметив в зеленых глазах девицы закипающий гнев. - Хфранцузы, стало быть, вот, ни подойти, ни на хромой кобыле объехать.
- Господа солдаты, - мадемуазель Ренуа бесстрашно шагнула к пехотинцам, с удовлетворением обнаружив, что те опустили штыки при ее приближении. А  при звуках французской речи и вовсе облегченно вздохнули и приосанились. - Будьте так любезны… Мне очень, понимаете, осень нужно переговорить с вашим офицером.
Один из солдат тут же бросился на поиски, и через считанные минуты на улице появился капитан, командующий охранением.
Ополченец наблюдал за этой суетой с ухмылкой, видимо его «супостаты» привечали тут иначе.
- Мадмуазель? Чем могу быть полезен? - вопросил капитан.
- Нам нужен священник, - пояснила Полин. - В вашем лазарете много русских раненых, все они - чрезвычайно религиозные люди, для них присутствие служителя церкви жизненно важно. Уверена, вы меня понимаете. В вашей стране до революции было точно так же. Буду вам искренне признательна, если вы позволите нам войти в храм и переговорить с попом. Так ведь есть священник?
- Да, есть. И я позволю вам встретиться с ним, мадемуазель. Но этот… ваш спутник...
- Мой спутник - человек безобидный, уверяю вас, - мстительно пояснила Полин. - Он только выглядит угрожающе. Что-то вроде сторожевого пса. Разгуливать по городу одной по русским традициям не слишком прилично.
- Хорошо, я пропущу вас обоих, - согласился капитан. - И если вам наскучит этот дикарь, в качестве недурного сторожевого пса могу предложить свою кандидатуру.
Он не был бы французом, если бы не попытался.
- Я посоветуюсь на счет этого с отцом, - улыбнулась мадемуазель Ренуа и потащила своего «медведя» через французский кордон.
- Доволен? Тогда ступай и объясняйся с батюшкой.
Отец Некифор согласился сразу. Хоть необходимость идти и отпевать тех же солдат, которых он напутствовал в бой перед сдачей Смоленска, вряд ли можно было счесть приятной. Что ж, пути Господни неисповедимы, и даже священнику не дано постичь, за что Небеса посылают людям такие беды и испытания. Вскоре процессия - батюшка с сыном, ополченец и девушка, - тронулась в обратный путь. Полин думала о том, что ей во что бы то ни стало нужно побывать в лазарете. Пропустят ли ее туда? Она надеялась, что да, ведь отец Никифор не говорит по-французски.

+6

5

* * *
Встреча Дмитрия с сестрой выдалась скомканной, и после долгого последовавшего за ней беспамятства поручик уже не мог точно сказать, действительно ли он видел Машу, или склонившееся над ним родное лицо было частью бреда. Его лихорадило, горячка, извечная спутница ранения, вгрызалась в тело и разум, мешая сны с реальностью. Только через сутки раненый снова пришел в себя, теперь из всего, что он запомнил о минувшем дне, настоящим оставался только доктор Мюллер.
- Молодой человек, вы держитесь молодцом, - приветствовал своего пациента немец, успевший уже освоиться среди французских коллег и впасть в полнейшее восхищение перед полевой хирургией.
Дмитрий с трудом повернул голову, тяжелую и гудящую после горячечного сна, пытаясь оглядеться по сторонам. Ни оврага, ни ручья, ни товарищей по несчастью рядом уже не оказалось, поручик видел большой светлый зал, переполненный жертвами сражения за Смоленск. Раненые лежали иногда на койках, иногда просто на полу, между ними сновали санитары, а французская речь, в которой молодой гусар никогда не был силен, давила на уши неразборчивым гулом. В котором достоверно различить можно было только страдание, ведь стоны и предсмертные хрипы будут вам понятны на любом языке.
- Лазарет? - тяжело ворочая языком, спросил Баратынский.
- Французский, мой юный друг, - пояснил герр Мюллер, заботливо поднося к губам раненого плошку с водой. - У меня много дел и, вряд ли я смогу часто навещать вас, но мне хотелось, чтобы эту новость вы узнали от искреннее расположенного к вам человека.
- А остальные?
- Они тоже тут. Те, кому посчастливилось пережить ту ночь в овраге. Уверяю вас, это было непросто. Особенно когда мародеры…
Он покачал головой, понимая, что об этом вряд ли стоит рассказывать поручику сейчас.
Дмитрий скрипнул зубами, он не знал, чего там хотели мародеры, но для него французский госпиталь означал плен и окончание войны. В тот самый день и час, когда у родины каждый человек на счету. Какой позор! Лучше б он умер. Хотя это никогда не поздно.
Потом Баратынскому снова привиделось мокрое от слез лицо склонившейся над ним сестры. Было или не было? Сон или, ни приведи Господь, явь.
- Французы позволяют вам… покидать лазарет… герр Мюллер?
Длинные фразы давались Дмитрию с трудом, ему не хватало дыхания произносить их, приходилось постоянно прерываться, хватая ртом воздух.
- Я еще не пробовал, - удивленно признал доктор. - Но думаю, что да. Они достойные люди, а я предложил свою помощь добровольно.
- Вы не могли бы… Наведаться в ту квартиру… Где пользовали избитого лавочника-француза.
- Мог бы. Но не думаю, что в этом есть необходимость, молодой человек. Я догадываюсь, о ком вы беспокоитесь. Я видел вашу сестру не далее, как вчера днем, скажу даже больше: именно ей вы обязаны вашим нахождением тут. А то, что ее нет рядом, так это оттого только, что в лазарет не пускают штатских посетителей. Однако фройляйн Баратынская - девушка настойчивая, не сомневаюсь, что она изыщет способ навесить вас.
От волнения в висках поручика жарко запульсировала кровь.
Значит, правда.
Маше не удалось уехать из города. Она в Смоленске. Одна. Как доктор Мюллер может говорить об этом так спокойно, неужели он не понимает, что грозит беззащитной девушке в подобных обстоятельствах?!
- Мне кажется, вы не слишком рады тому, что я вам рассказал, - нахмурился немец. - Вчера вашу сестру сопровождал французский офицер, полковник. Это он спас вас и остальных. И мне, знаете ли, не показалось, что фройляйн тяготилась его обществом, - с циничной прямотой, часто свойственной медикам, заключил он.
- Полагаете…эта часть истории… должна меня обрадовать? - желчно уточнил Дмитрий.
- Смотря что с чем сравнивать, - пробормотал врач. Тут его окликнул санитар, и Мюллер быстро ушел, оставив безутешного брата Маши наедине с разыгравшимся воображением. Неприятные подозрения, охватившие Баратынского, невозможно было ни подтвердить, ни опровергнуть. Особенно человеку, который не в состоянии даже сесть на кровати. Уже не говоря о том, чтобы встать на ноги.
Что еще за офицер, откуда он взялся? И что ему за нужда до русских раненых?!
Быть обязанным жизнью какому-то французскому полковнику было неприятно само по себе, но куда гаже оказалась мыслишка о том, что расплачиваться за это все, быть может, придется Марье.

Отредактировано Дмитрий Баратынский (2017-05-11 08:16:00)

+6

6

Тем временем священник и его сопровождающие добрались до плац-парада и здания, ранее бывшего городским архивом. Теперь у подъезда было не протолкнуться от подвод, странных двухъярусных экипажей, - знаменитых Ларревских амбуланс, - и санитаров, заносящих в лазарет раненых. Бои продолжались, и нынче к своим товарищам, пролившим кровь под Смоленском, присоединялись пострадавшие из-под Валутиной горы.
- У нас уже нет места, - отрывисто командовал кто-то. - Отправляйтесь в Свято-Троицкий монастырь, там прямо сейчас разворачивается новое отделение госпиталя. Да, и генерал Ларрей сейчас там. Пошевеливайтесь, черт бы вас подрал, время дорого!
- Господи, как же их много! - ужаснулась Полин.
- Так им и надо, нехристям, - привычно пробормотал ополченец.
- Замолчите, что вы за несносный человек! - устало разозлилась девушка.
- Посторонитесь! - прикрикнул на них кто-то из докторов. А потом, разглядев непривычное одеяние попа, все же потрудился заинтересоваться: - Кто вы, собственно такие, и что вам нужно?
Трое русских непонимающе переглянулись, и мадемуазель Ренуа поняла, что все переговоры вновь ложатся на ее плечи. На этот раз Полин не возражала, отец Некифор был для нее пропуском в госпиталь, а попасть вовнутрь модистка вознамерилась во что бы то ни стало. 
- Месье, это священник из Успенского собора. Он пришел соборовать русских раненых.
- Исцелять молитвой? - скривился врач. - У нас нет на это времени.
- Разве не ваш долг спасти этих несчастных? - напомнила Полин. - Бог тоже может немного в этом помочь. Все русские - верующие люди, для них это важно. И для тех, кто выживет, и тем более для тех, кому суждено иное. Они страдают не только от ран, но и своей душе, нуждающейся в небесном утешении.
- Оставьте это, мадемуазель. Я не зверь. И я готов пропустить священника к его соотечественникам, но… Он понимает по-французски?
- Нет, увы. Ни он, ни его сын.
- Вот видите. Это создаст массу неудобств нашим санитарам и хаос там, где и так хватает хаоса.
- Я позабочусь о том, чтобы этого не произошло, - заверила эскулапа мадемуазель Ренуа.
- Вы? - засомневался медик, с головы до ног придирчиво осматривая девушку. - Мне кажется, вы не слишком хорошо представляете себе, что увидите внутри. Это зрелище не для женщин.
- Я пришла сюда не ради зрелищ. Я просто хочу помочь. Хоть как-нибудь. Не волнуйтесь за меня, я уже успела насмотреться на мертвецов, хоть и не желала этого. Уверена, видеть живых далеко не так страшно, у живых еще остается надежда.
- Что ж, проходите, - сдался француз. - Мертвецов у нас тоже хватает. Если ваш священник посодействует с их погребением, буду весьма признателен.
- Я поговорю с ним. Уверена, он не останется в стороне, - заверила Полин.
И их пропустили к страждущим.

Поначалу мадемуазель Ренуа полностью оправдала предположения врача, то есть побледнела, покачнулась и вцепилась в «медведя». Она ошиблась, мертвецы не так страшны, как умирающие, ведь мертвецы не страдают. Девушке понадобилось время, чтобы прийти в себя. Но взятые на себя обязанности требовали исполнения. Ей пришлось объясняться и с санитарами, и с отцом Некифором, не так-то просто было различать в этих израненных людях русских и французов.
Покуда священник раз за разом склонялся к страждущим, Полин пыталась, уняв позывы рвоты и дрожь в ногах, оглядеться по сторонам. Как много несчастных. Боже всемогущий, она нипочем не отыщет тут Дмитрия Баратынского!
- Поручика высматриваете? - в иной ситуации француженка разозлилась бы на мужика за подобную прозорливость. Но теперь лишь благодарно кивнула.
- Так и быть, провожу вас, - удовлетворено хмыкнул тот.
Лавируя между койками, он повел Полин за собой, а когда остановился, мадемуазель Ренуа поняла, что без его помощи нипочем не справилась бы. Она не сразу признала в бледном молодом человеке, чья грудь была туго спелената в кокон из бинтов, брата Мари Баратынской, того отважного гусара, что вступился за них в лавке.
- О господи…
Едва не плача от жалости, Полин склонилась над раненым, не решаясь его тревожить, не имея представления, чем она ему помочь, и не находя в себе сил уйти.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-05-11 22:41:07)

+6

7

Погруженный в неприятные размышления о своей судьбе и злосчастьях своей семьи, особенно мучительные для раненого, понимающего, что сейчас он не в состоянии что-либо изменить, Баратынский начал понемногу сползать в новое, спасительное для него беспамятство. Тут он увидел, что кто-то подошел к его ложу, и размытый женский силуэт, после уверенного заявления доктора Мюллера, что Марья обязательно изыщет способ навестить его, поначалу принял за сестринский.
- Маша… - позвал Дмитрий хрипло. - Машенька…
Видение качнулось, наклоняясь ближе, пышные волосы золотым ореолом засияли против света, и поручик понял, что ошибся.
- Простите…
Короткое разочарование сменилось удивлением, а потом вдруг какой-то для самого Дмитрия неожиданной радостью.
Накануне смоленского сражения у поручика Баратынского не была времени на то, чтобы озаботиться судьбой модистки-француженки. Просто случайное краткое знакомство, ни во что в итоге не вылившееся, даже в незамысловатые ухаживания, ожидаемые от бравого гусара, столкнувшегося с хорошенькой мещаночкой. И вдруг она, эта  мещаночка, тут, в этом лазарете, рядом. Зачем?
Ради него? Было бы глупо так считать. Наверное, девушка пришла к доктору Мюллеру, он ведь пользует ее отца. Да, конечно же, именно так.
- Герр Мюллер был тут минуту назад, мадемуазель, - прошептал поручик тихо, хотя за «минуту» он, потерявший счет времени из-за боли в груди и горячки, не поручился бы.
Сейчас она уйдет. И все закончится. Спросить ее про сестру? Про младшего брата? К чему, разве мадемуазель Полин, - теперь поручик вспомнил имя девушки, - обязана что-то про них знать? Но если он вообще ничего не скажет, у неожиданной гостьи не будет повода задержаться…
Мысли путались. Дмитрий никогда не лез за словом в карман, особенно в присутствии барышень, но сейчас все было иначе, и, раздосадованный на себя самого, молодой человек глухо застонал, неосознанно цепляя пальцами душившую его повязку на груди. Да что ж такое, ни говорить, ни дышать совершенно невозможно!

+6

8

- Пожалуйста, не нужно этого делать, - наблюдая за внезапными метаниями Дмитрия Баратынского, заволновалась Полин. Девушка наклонилась еще ниже и ласково накрыла ладонью руку раненого, пытающегося срывать бинты. - Так вы только навредите себе.
Поверьте, я ничуть не обижена на то, что вы меня не узнали - поспешила заверить она молодого гусара. - Наоборот, сожалею о том, что у меня нет никаких новостей о вашей сестре. Могу только уповать на то, что мадемуазель Мари сейчас в безопасности.
«Медведь» возвышался за ее спиной суровым сторожем, вот же пристал мужик, словно банный лист, в самом деле!
Совсем недавно Полин была благодарна своему странному знакомцу за то, что он сопроводил ее к раненому поручику, теперь же предпочла бы, чтобы он исчез и больше ни совал нос не в свое дело.
- Хотите пить? - осторожно спросила девушка у Дмитрия. И тут же смутилась своей глупости. - О чем я, конечно же, хотите. Я сейчас принесу.
Мадемуазель Ренуа не знала, что доктор Мюллер совсем недавно уже подносил Баратынскому напиться. И в то же время она оставалась по-своему права, раненых жажда мучает постоянно.
Отыскав на полу ведро, одно на несколько коек, девушка зачерпнула воды, затем намочила в воде свой платок и поспешила обратно к гусару.
- Вот так, очень осторожно…
Не зная точно, можно ли раненому двигаться, она подсунула ладонь под затылок Дмитрия, приподнимая его голову, а потом поднесла к губам его кружку. В глаза бросалось, что лазарет организован на скорую руку и раненым не хватает самого необходимого. Простой соломенный тюфяк, ни подушки, ни белья, ни одеяла. Поручик по-прежнему был укрыт ментиком, а взволнованная модистка вспомнила, как отдала ткани из магазина тогда еще русскому врачу. Не похоже было, чтобы французы оказались в лучшем положении, а ведь им приходилось сейчас выхаживать и своих, и оставленных отступающей армией русских раненых. По традиции военные госпиталя содержались за счет городов, а которых они размещались. Смоленск не мог предоставить ничего, по крайней мере сейчас.
Опустив на лоб Дмитрия влажный платок, девушка уже по-новому огляделась по сторонам. Какое ужасное место, выжить тут куда сложнее, чем умереть.
Отец Никифор продолжал читать молитву, отголоски ее, по мере продвижения священника среди коек, то полостью стихали, то слышались явственно.

… молимся Тебе Боже наш, рабов Твоих немощствующих посети милостию Твоею, прости им всякое согрешение вольное и невольное. Ей, Господи, врачебную Твою силу с небесе низпосли, прикоснися телеси, угаси огневицу, укроти страсть и всякую немощь таящуюся, буди врач рабов Твоих. Воздвигни их от одра болезненного, и даруй их здрава душою и телом благоугождающа и творяща волю Твою…

- Теперь лучше? - тихо спросила Полин, усаживаясь прямо на пол подле постели поручика. Стульев или табуретов тут тоже не было. - Если я могу еще хоть что-нибудь сделать для вас, пожалуйста, скажите.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-05-14 00:37:10)

+7

9

- Намного лучше, - признал Дмитрий, потому что глупо было отрицать очевидное. Прохлада мокрой ткани на пылающем лбу была, хоть и кратковременным, но блаженным спасением от жары внутренней и внешней. Право, раненым было бы куда легче переносить свои страдания в прохладные дни, но русский август выдался столь адски жарок, что на солнцепеке порой в обморок падали даже здоровые и полные сил солдаты. Что уж говорить об ослабевших, едва живых людях, беззащитных перед духотой.
- До того, как вы появились, я был уверен, что заживо горю в аду, - поручик слабо улыбнулся, не сводя с девушки странно заблестевшего взгляда. - А теперь Господь сжалился надо мной, послал сразу и священника, - Баратынский ненадолго повернул голову, наблюдая за отцом Никифором. - И ангела. Все ж он бывает милосерден, наш Господь. Даже в испытаниях.
Дмитрия все еще снедало беспокойство о судьбе сестры, «ангел» искренне и бескорыстно предлагал свою помощь, но поручик не считал себя вправе ею воспользоваться. Ему казалось, что едва он что-нибудь попросит, где-то на невидимых небесных весах две чащи уравновесятся, высшая сила объявит «в расчете!», и мадемуазель Ренуа навсегда исчезнет из его жизни. Для блестящего молодого гусара подобное не стало бы огорчением, девицей больше, девицей меньше. Но за последние недели Баратынский слишком много терял, - мать, отца, отчий дом, надежды, свободу, - и слишком мало приобрел. А потому не желал бездарно распорядиться случайностью, вновь столкнувшей его с Полин.
- Пожалуйста, расскажите мне… Что в городе? - наконец, попросил он. - И… Где сейчас русская армия? Вы что-нибудь знаете об этом, мадемуазель?
Неизвестность лежала на душе поручика тяжким грузом. Да, они сдали врагу Смоленск, и это последнее, что Дмитрий знал. Он мог предположить, что бои продолжаются, в лазарет постоянно прибывали новые раненые. Но где, и кому нынче сопутствует воинская удача? Неужели Барклай продолжает отступать? Неужели Бонапарт получит еще и Москву? А вдруг все уже закончено и они накануне перемирия? От этого знания многое зависело. В том числе и его, Дмитрия, собственная судьба.
Как лягушатники обращаются с пленными? Чего ему ждать?
«Вспомни, как ты сам обращался с французским офицером, - на ум внезапно пришел капитан Шабо, в шкуре которого, если можно так выразиться, теперь оказался сам поручик. -  И не строй иллюзий… Шабо... Может быть, он и есть тот француз, в обществе которого доктор Мюллер видел Машу? Но, нет, врач говорил про полковника, а Шабо - капитан. Час от часу не легче…»

Отредактировано Дмитрий Баратынский (2017-05-15 08:24:31)

+4

10

После слов поручика «ангел» смущенно зарделся, демонстрируя тем самым, что он, а вернее, она - отнюдь не бесплотное существо, некое чистое милосердие, как предполагается воспринимать божественных существ. А создание из плоти и крови. И было очень хорошо, что далее господин Баратынский заговорил в прозе, расспрашивая о том, что уже не касалось напрямую душевных качеств Полин.
Он ни словом не обмолвился о Мари, что было немного неожиданно, но мадемуазель Ренуа подумала, что разговор еще вернется к ней. Пока же раненый хотел знать о том, что, без сомнения, беспокоило его, как военного.
- Город в ужасном состоянии, сударь, - честно поведала девушка. - От Смоленска, по правде говоря, мало что осталось, кроме нескольких центральных улиц с каменными домами. Все остальное сгубил огонь. Французы, - если этот рассказ не покажется вам обидным, - не обращаются с нами дурно, они расчищают улицы от последствий пожара и мертвецов, которых повсюду изрядное количество. Горожане до сих пор прячутся, многие нашли убежище в Успенском храме, но об этом лучше расскажет отец Никифор. Что до русской армии… Мне мало что о ней известно, - жалобно заключила Полин. В сущности, я знаю только то, что слышу мельком из разговоров французов, благо я хорошо знаю французский язык.
Они говорят, что на Валутиной горе были большие и кровопролитные бои, ругают Жюно за медлительность, но, кажется, Барклай снова отступил и продолжает отступление. Я могла бы разузнать подробнее, но…
Девушка замялась. Потому что подозревала, что подробности окажутся совершенно не такими, какие раненый русский гусар хотел бы услышать.
- Еще говорят, что император Наполеон намерен окончить свою кампанию в Смоленске, - добавила она едва слышно. Этот слух тоже был не более, чем слухом. Но, быть может, хотя бы он порадует месье Баратынского.
- Да уж будет вам расхваливать лягушатников! - внезапно подал голос ополченец. - В город супостаты никого не впускают, из города никого не выпускают, а всех, кого переловили в окрестностях, сажают под арест в Одигитриевскую церковь. А уж что с ними потом сотворят, одному богу ведомо.
- Об этом я ничего не знаю, но в беспричинные зверства не верю, - отрезала Полин. - Дмитрий Арсеньевич, не в вашем положении нынче беспокоиться обо всем этом. Вы, главное, поправляйтесь. А на все остальное и правда воля божья.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-05-20 00:30:16)

+4

11

Поручик тяжело вздохнул. И дело было даже не в ране, затрудняющей дыхание. Просто война сама по себе была намного сложнее, чем ее представляла мадемуазель Ренуа. И не состояла из одного лишь доброго или дурного обращения с мирным населением. «Впрочем, Полин наверное единственный непредвзятый человек в Смоленске, - внезапно подумалось Баратынскому. - И французы, и русские в ее глазах не враги, а просто люди».
Право, Дмитрию хотелось бы воспринимать происходящее столь же великодушно, но он, русский офицер, не мог себе позволить подобного, ведь враг, хоть тысячу раз любезный и галантный, топчет сейчас его родную землю.
«Пускай сначала убираются из России, а уж потом будем выяснять, кто чего стоит,  - недобро стиснул зубы гусар, и тут же боль в груди и воспоминание о сестре охладили его пыл. - Уж больно вы воинственны, Дмитрий Арсеньевич. Жаль, что только в мыслях, а на деле беспомощны, будто дите малое. Не подаст француз-санитар водицы вовремя, еще неизвестно, что запоете…»
Девушка тем временем продолжала рассказывать, и сплетня о желании французского императора встать в Смоленске на зимние квартиры окончательно выбила раненого из колеи. Неужели Барклай, Багратион и прочие вот так запросто позволят ему это?
В разговор кстати вмешался какой-то мужик, отвлекая внимание мадемуазель Ренуа, а Баратынский воспользовался этой короткой передышкой, чтобы немного успокоиться и не выглядеть окончательно жалким и потерянным. Все же в происходящем нет вины его прекрасной гостьи, за свои дурные новости она не в ответе. Если ему что-то не по душе, что ж, нужно было лучше воевать и не подставляться под шальную пулю…
- Все верно, милая Полин, Бог нас не оставит, - прохрипел поручик. - Я же рад, что вы не покинули город. Хоть это эгоистичная радость. За что прошу покорнейше меня простить.
Он снова попытался оглядеться. Увидел Дмитрий немного, но даже этого хватило, чтобы понять, что он - единственный счастливчик, удостоившийся дамского внимания в этом лазарете.
- Скажите, что, вас свободно пропустили сюда? - запоздало удивился Баратынский, в который раз напоминая себе, что пора бы привыкать к собственному неприятному положению одновременно раненого и пленного, то есть дважды лишенного свободы передвижения человека. - Хотя вы, верно, на особом счету, мадемуазель? Как… Ну в общем, как…
Обычное умозаключение могло показаться обидным, и поручик безбожно скомкал окончание своей фразы. Это не должно было, пожалуй, удивить его собеседницу, он и до того говорил отрывисто и с трудом.

+3

12

- Будь я даже трижды француженкой, а не всего один раз, меня бы не пропустили в лазарет просто так, - Полин невольно улыбнулась, вспоминая разговор на входе. - Пришлось полагаться на смекалку. Но, господин поручик, для девушек, вроде нас, без смекалки в жизни никак не обойтись.
Объяснять молодому помещику Баратынскому, что  в этом несовершенном мире во всем угождают и потакают только знатным барышням его круга, время было не самое подходящее. Для девиц из простонародья умение приспосабливаться к обстоятельствам и быть полезными необходимо, словно воздух. А уж крепостным… Подобной участи мадемуазель Ренуа даже вообразить себе не могла, хоть и выросла в России. Она невольно оглянулась на «медведя»-ополченца, ведь и этот могучий и диковатый человек кому-то принадлежит. Даже на войне оказался по воле барина.
Хоть Полин и одернула мужика, когда тот заговорил о суровости французов, слова его продолжали звучать у нее в ушах. Значит, всех неудачливых беглецов из Смоленска, отставших от армии, держат под арестом в Одигитриевской церкви…
«Это не мое дело, - недовольно мотнула головой девушка. - Дмитрию Арсеньевичу не дОлжно об этом беспокоиться, мне - тем более».
И все же неприятное ощущение не отпускало. Мадемуазель уже успела убедиться на нескольких наглядных примерах, включая отца Никифора, что большинство смолян беспомощно оттого, что не может объясниться с новыми хозяевами города. В мирное время Полин казалось, что по-французски болтают буквально все окружающие. Но она, модистка, имела дело с определенным кругом, с дворянами, а вот их-то в Смоленске почти не осталось. Простолюдины французского не знали, а французские солдаты всякий раз, когда попытки беседы заходили в тупик, пускали в ход угрозы и штыки. И она, Полин Ренуа, возможно, могла бы облегчить участь многих несчастных, если только вовремя замолвить за них словечко нужным людям. Правда во французских чинах, регалиях и персоналиях мадемуазель совершенно не разбиралась, узнавая в лицо пока еще одного лишь Императора французов, да и то потому, что хорошо рассмотрела этого человека во время его зловеще-триумфального въезда в резиденцию городского губернатора.
К особе императора, право, ее вряд ли допустят, но все эти блистательные штабные генералы… Может быть кто-то из них?
Сообразив, что ее внезапная задумчивость может быть превратно истолкована собеседником, Полин быстро вернула на лицо привычное выражение беспечности. Спасибо опыту общения с капризными дамами-заказчицами.
- А по сему будьте уверены, Дмитрий Арсеньевич, я буду навешать вас, к каким бы уловкам мне ни пришлось прибегать. Они же французы, - глаза мадемуазель на миг сверкнули лукавством. -  Значит, беззащитны перед желаниями женщины.
- Надо было, стало быть, баб выпускать в бой, а не гусар, - хмыкнул за ее спиной ополченец.

+4


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Первые дни (19 августа 1812 года, Смоленск)