1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Город в огне (17 августа 1812 года, Смоленск)


Город в огне (17 августа 1812 года, Смоленск)

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Участники: Полина Ренуа, Евгений Оболенский, НПС-ы
Время и место: улицы Смоленска, после полудня 17 августа
Дополнительно: французы обстреливают город, охваченные патриотическим пылом обыватели жгут свои дома вместо того, чтобы сражаться с пожаром, французской барышне тяжело дается понимание этого проявления загадочной русской души.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-03-07 21:32:00)

0

2

Война начиналась нестрашно. Казалось, появление французов и первые перестрелки взбодрили смолян, положив конец неопределенности. Люди перестали гадать, что да как, теперь они наблюдали войну воочию и даже принимали в ней посильное участие. По улицам сновали мальчишки, в красках пересказывая последние новости, - маленькие храбрецы (или глупцы, если верить недовольному замечанию месье Виктора) умудрялись пробраться даже на стены, поднося солдатам воду и во все глаза глазея на баталию. Затем появились первые раненые. Кто-то шел сам, кого-то поддерживали товарищи, тяжелых вывозили подводами. На плац-параде никто не задерживался, большой госпиталь развернулся в старом городе еще три недели назад, после боев под Витебском.
Полин же, хоть и не могла закрыть глаза и сделать вид, что вокруг и в помине нет войны, старалась не придавать особого значения происходящему. Так было проще всего, просто выбросить из головы то, над чем не имеешь власти, и занять себя заботами и делами насущными. Ставни в магазине господина Ренуа оставались запертыми целый день, девушка то ухаживала за отцом наверху, то спускалась вниз, в лавку, постепенно устраняя плачевные последствия погрома. Бой шел неподалеку, на королевском бастионе, но на Блонской выстрелы сотен русских и французских ружей и рыканье пушек казались чем-то вроде непрекращающегося грохота погремушки, которую раз за разом встряхивает непоседливый ребенок.
«На самом деле это неутомимое дитя - смерть», - думала Полин, собирая с пола истоптанные кружева и ленты. Многое было погублено окончательно, но она ведь модистка и знает, что любой клочок ткани можно превратить в украшение дамского наряда. Жаль, что с людьми, живыми, хрупкими и удивительно жестокими друг к другу, так не получается, и людские ошибки не исправить с помощью иглы, ниток и живого воображения.
Представлять смерть не старухой с косой, а младенцем с погремушкой было странно, но, если задуматься и отбросить в сторону внешнее впечатление, именно старики окажутся милосердны, а дети безжалостны, по-звериному справедливы и не знают снисходительности.
Только вечером, когда перестрелка затихла, а отец окончательно извелся от любопытства, мадемуазель Ренуа, на некоторое время оставив его в одиночестве, поднялась на соборный холм, вместе со столпившимися там горожанами разглядывая окружившие город биваки французов.
На ступенях храма священник зачитывал воззвание епископа Иринея.
- …Святой наш Смоленск обнимает Христос, как мать обнимает своего сына. Он скроет его в тумане, защитит сиянием славы Всемогущего. Славьтесь мужественные, победившие Голиафа, из Франции на землю русскую принесшего смерть и разрушения! Славься вера светлая! Славьтесь русские Давиды! Икона Божьей Матери Одигитрии защитит город наш и наше славное отечество!
Все истово крестились, женщины плакали, мужчины храбрились, болтали о том, что сегодня француз остался ни с чем. И только один, случайно оказавшийся рядом с Полин мужчина бормотал себе под нос о том, что француз еще и не бил в полную силу, потому как стягивает к городу всю свою армию. И что француза за стенами тьма тьмущая.
- Бежать надо, - веско постановил он и исчез.
А девушка отправилась домой, отвечать на вопросы родителя, разглядела ли она с холма Нея, Мюрата или самого Наполеона. Что поделаешь, не разглядела. Но французов и правда много.

О словах незнакомца о бегстве из города, ровно как и о совете доктора Мюллера, мадемуазель Ренуа вспомнила на следующий день поутру, когда над Смоленском громыхнуло так, что пол в лавке тряхануло. Раз, другой, третий. Небо раскололось от грохота, французская артиллерия била по предместьям и городским стенам, но иногда шальное ядро пролетало слишком высоко. Тогда оно падало в город.
- Полин, надо спуститься в подвал, - велел месье Виктор. - Это безопаснее всего.
- Отец, там кричат: «Горим!», «Пожар!», - девушка тревожно прислушивалась к усиливающемуся шуму с улицы: причитали женщины, плакали дети, сквозь лишенные стекла окна первого этажа в лавку тянуло дымом. - Нужно помочь тушить, иначе все сгорим.
- Не смей, - воспротивился портной. - Деревянные дома может и сгорят, а у нас тут вокруг каменные дворцы достойных господ. Тут все обойдется, вот увидишь.
- Нигде не обойдется, - воспротивилась Полин и, впопыхах напялив шляпку, выбежала на улицу.
День был жаркий и безветренный, Никольское, Мстиславльское и Рославльское предместья полностью заволокло дымом, но в самом городе пожары можно было счесть по пальцам, вернее, по столбам дыма, уходящим вертикально вверх, в линяло-голубое августовское небо.
«Нет ветра, - облегченно вздохнула Полин. - Значит, огонь нескоро перекинется с одного дома на другой, пожары можно еще потушить».
Однако очень скоро француженка убедилась, что горожане не спешат спасать свой город и свое добро.
- Пущай горит, - хозяин полыхающего дома на углу малой Дворянской стоял, заложив пальцы за кушак, и хмуро разглядывал стремительно набирающий силу пожар. Рядом его домочадцы с помощью соседей грузили подводу наскоро спасенным от огня скарбом. - Эх, грех уезжать, сегодня канун Преображения, в храм надоть да на крестный ход!
Зрители одобряюще загомонили, но никто не спешил ни за ведрами, ни за баграми, ни на песком.
- Отчего же вы его не тушите? - изумилась Полин. - А как же соседи? Ведь и их дома скоро займутся!
- Вот пусть супостат и сидит на пепелище, головешки грызет, чтоб ему пусто было.
- Какой супостат? - ахнула девушка. - Он ведь за стенами, а вокруг свои.
- Ты, девка, не лезь в это, - внезапно озлился погорелец. - Надо будет, я хоромы, лучше прежних, отгрохаю. А сегодня - все огню.
- Все огню! - подхватили остальные. Над головами их свистнуло ядро, обвалив угол полыхающего дома, зрители бросились в рассыпную, Полин закашлялась, зажимая рот ладонью. Огонь бушевал безнаказанно, может, божий гнев, а может, просто глупость человеческая, бессмысленная жертвенность, в которую вовлечены все, причем некоторые - не по своей воле.
Перемазанный сажей мальчишка подхватил тлеющую головешку и зашвырнул ее на крышу соседнего дома. Мадемуазель Ренуа, поначалу опешившая, в сердцах отвесила мальцу подзатыльник, а потом бросилась искать помощь к людям, по ее разумению, более здравомыслящим. То есть к военным. Которых на Большой Благовещенской было столько, сколько в Днепре воды в половодье. Не слишком отдавая себе отчет в том, что в конце улицы у Молоховских ворот кипит бой, девушка просто бросилась к ближайшему увиденному ею офицеру, - обычно они были верхом и с блестящими на солнце эполетами, прочите подробности Полин оставляла на совести знающих людей.
- Господин офицер, умоляю, выслушайте меня!
Двигаться «против течения» в толпе мужчин было непросто, мадемуазель, увлекаемая этим течением совсем не туда, куда ей было нужно, отчаянно замахала руками над головой, стараясь привлечь к себе внимание мужчины с золотыми эполетами.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-03-07 22:33:18)

+6

3

Немного радости, преодолев почти полуторасуточный восьмидесятиверстный марш, приноравливаясь к скорости пехоты, на всем переходе от Рудни до Смоленска,  толпиться на противоположном берегу реки в пронзительно холодной, после дневной жары, видеть по ту сторону Днепра темную громаду города а вокруг него - необозримый ковер лагерных огней неприятельской армии, ждать, ждать приказа в бой а вместо этого получить приказ... отступать!
Первая армия даже не вошла в город целиком. Почти всю ночь они простояли на правом берегу, в ожидании того, какое решение вынесут Багратион и Барклай -де-Толли, выстроенные в боевом порядке, подремывая в седлах, просыпаясь, как от толчка ощущением, что вот-вот свалишься с седла, в мерзком промежутке между сном и бодрствованием, когда все тело словно застывает, и становится еще холоднее, а при пробуждении ощущаешь собственные нервы натянутыми, точно струны. И решение было как оплеуха. Разворачивать полки и идти на Поречье.
Известие пролетело по полкам со скоростью лесного пожара, пожирающего сухостой. И хотя неповиновения, разумеется, никто не оказывал, ропот тысяч ворчащих себе под нос человек носился над армией, как звук морского прибоя.
Снова на марш, и не отдохнуть и не подраться. Было отчего возроптать. А из Смоленска, по трем мостам уже тянулись ряды Второй армии, явившейся сюда еще с вечера.
- Господин полковник! - возникший неведомо откуда, запыхавшийся, на взмыленной лошади Рогачев, который, как и прочие ординарцы был отослан в ставку командующего за приказаниями, казался возбужденным, как старшекурсник Корпуса накануне первого бала с институтками. - Евгений Андреевич!  Нам предписано присоединиться к корпусу генерала Уварова. Нас оставляют в городе! Шестой корпус, третью, двадцать седьмую, и нас! Задача - задержать неприятеля и удерживать город до полного отхода войск!
Кому сказать, что перспектива отправиться в арьергардный бой, каковые, как правило, оказываются более кровопролитны чем наступательные, может породить в людях энтузиазм - наверняка никто не поверит. Кроме тех, кто знает, насколько выматывают бесцельность и бездействие, вкупе с бессонницей и усталостью. Когда уже молишься хоть богу хоть черту, чтобы отправил или в сражение или поспать, лишь бы не терпеть вновь бесконечную пытку ожиданием, и не тащиться бесцельно по дорогам, терзаясь самим фактом отступления, и не понимая смысла предпринимаемых маневров.
Во всяком случае все двести пятьдесят шесть всадников первого дивизиона Лейб-гвардии Драгунского полка, по рядам которых, услышанное это известие передалось почти молниеноско, вздохнули с облегчением, направляясь к мостам, куда уже съезжался корпус Уварова, который после стажений при Островно так поредел, что теперь его усиливали эскадронами сразу нескольких кавалерийских полков.
В город они вступили еще ночью, и успели оттереть коней и дать им роздых прежде чем с рассветом французы снова пошли на штурм.
Упорство, с которым Даву штурмовал город не уступало ожесточению защитников, и когда бой закипел за крепостные ворота, то под перекрестным огнем пехоты с обеих сторон кавалерия, вырывавшаяся в контратаки, чтобы отбросить неприятеля, непрерывно маневрировала, чтобы, совершив свое дело, и оттянувшись вновь в черту города, не мешать пехотинцам, из-за чего все ближайшие к Малаховским воротам улицы превратились в настоящие реки из людей и лошадей, которые поочередно сменяясь то бросались в контратаки, то отходили обратно, давая дорогу другим, и урывали эти краткие передышки чтобы покоить и приводить в порядок лошадей, которые были привычны к полевому сражению, но на тесных улицах нервничали, рвали узды, и били боками, особенно когда в душное августовское небо ударили дымы первых пожаров.
Запах гари въедался в легкие вместе с пороховым дымом. Контратака - отход-передышка, атака-отход-передышка, день превратился в какую-то адскую карусель. Снова отход, и неведомо сколько времени до того, как снова бросят в атаку. Кавалерия редела не меньше пехоты, из-за чего очередность дивизионов тоже сбивалась, и Оболенский, даже когда все его драгуны, оттягиваясь в тыл, ветром слетали с седел и принимались оттирать, успокаивать лошадей, и править сбрую - оставался верхом, натянутый, точно струна в ожидании горна. Впрочем, Корсар, которому было уже девять лет, для которого это была уже третья кампания, оказался испытанным ветераном, и повидимому считал ниже своего достоинства поддаваться панике.
На улице царил форменный хаос, из-за непрерывного движения между войсковых частей еще и местных, и услышать что-то издалека, в пальбе, грохоте канонады, ржании лошадей и какофонии человеческих голосов было невозможно. Однако, краем глаза, Оболенский увидел машущую девушку на краю тротуара, поглядел в ту сторону, и лишь спустя добрых полминуты понял, что она окликает именно его. Он обогнул двоих мужиков, которые бранясь и обливаясь потом, катили куда-то солидных размеров бочку, и подъехал к ней.
- Чем могу служить?

+6

4

На главной городской площади порой устраивали парады. Последний давали во время визита в Смоленск императора Александра, уже после начала войны. Тогда на плацу гарцевала гвардейская кавалерия из эскорта его величества на холеных лошадях и в безукоризненных парадных мундирах. На первый взгляд этот офицер удивительно походил на тех, что сопровождали русского императора полтора месяца назад. Но только на первый.
Когда всадник поравнялся с ней, возвышаясь над Полин на огромном вороном коне, девушка смогла разглядеть, что лицо мужчины кажется неестественно серым от пыли, белые перчатки его щедро забрызганы бурым и алым, на рукаве мундира красуется свежая прореха, а на груди всхрапывающего скакуна неведомые препятствия оставили несколько уже заплывших запекшейся кровью царапин.
На какой-то миг просительница смутилась, как смутился бы каждый от понимания, что отвлекает занятого человека по пустякам. И все же пожары - не пустяк. Как и хаос, в который стремительно погружался город, еще несколько часов тому назад вполне благополучный.
Несколько лет спустя, уже после войны, генерал Ермолов напишет:
«В Смоленске было величайшее смятение. Губернатор Аш уехал первый, не сделав ни о чем распоряжения… Все побежало! Исчезли власти, не стало порядка!»
Эта скупая пара фраз на практике оборачивалась сущим бедствием.
- Господин офицер, - вздохнула Полин, собираясь с духом. Ей пришлось кричать, потому что иначе собеседник вряд ли разобрал бы смысл сказанного. - Повсюду пожары. Их никто не тушит. Пожарные бригады… такое ощущение, что их просто нет. Никого нет. Но главное, некоторые люди… Понимаете, они поджигают свои дома сами. Чтобы не достались врагу! Поджигают магазины, склады. Это нужно остановить, иначе к вечеру защищать будет уже нечего! - воскликнула девушка одновременно со страхом и возмущением. Остаться без крыши над головой было страшно, и люди, разрушающие собственный город, конечно же, должны быть наказаны. Если они боятся, что «русские не сдюжат» и сдадут Смоленск французам, пуст уезжают. Как уехали уже многие почтенные господа. Но этот вандализм…
- Солдаты могли бы… - предположила Полин, слабо представляющая себе сложности, скрывающиеся за осуществлением ее пожелания. - Или хотя бы ополченцы. Пока еще не слишком поздно!

Отредактировано Полина Ренуа (2017-03-08 22:54:47)

+6

5

Оболенскому пришлось склониться с седла, чтобы расслышать ее, и поначалу даже не очень понял о чем она говорит. А когда понял, взглянул на девушку со странной смесью жалости и непонимания. Спасать горящие дома в обреченном городе. Пожалуй только очень доброе и наивное создание могло бы додуматься до такого. Впрочем девушка и вправду была совсем юна. Совсем еще ребенок, Господи! Что она тут делает, почему не бежит из города? Она говорила долго, и неожиданно он расслышал в ее речи странный, как будто бы очень знакомый акцент, но в грохоте канонады, и какофонии голосов, ржания, скрипов и стука телег распознать его было совершенно невозможно.
Ну и что теперь ей ответить?
- Это невозможно, дитя мое. - отозвался он наконец, выпрямляясь - У нас не хватает людей даже для того, чтобы удерживать стены и ворота. Где вы были весь день? Объявление было сделано еще утром. Армия оставляет Смоленск. Мы его удерживаем, пока не уйдут жители и не отойдут подальше остатки армии, и будем удерживать сколько сможем, но нас всего тысяч тридцать, а на нас идет почти двухсоттысячная армия. Я не могу срывать людей из боя для того, чтобы тушить пожары, а даже если бы и мог - по городу стреляет почти полтораста пушек. Они подожгут город как гигантский костер и никаких сил человеческих не хватит соревноваться с такой артиллерией.
Корсар всхрапнул, переступая с ноги на ногу. Мимо, тарахтя проехала телега, на которой вповалку лежало с десяток тел. Бросилось в глаза бледное лицо какого-то юноши, с запрокинутой, съехавшей с телеги головой, который прижимал к распоротому животу обе руки, и меж его ладоней отчетливо сизовело то, что Оболенский, скривившись, поспешил закрыть собой от взгляда девушки, и снова поглядел на нее
- Видите? Уезжайте из города, барышня. Оборона не продержится и суток, силы слишком неравны.

+6

6

Армия оставляет Смоленск?
Это известие стало для Полин неожиданным откровением. Она, действительно, ничего не слышала, беженцы так или иначе покидали город уже несколько последних дней, но еще с утра жизнь в Смоленске текла относительно размеренно, подчиняясь давно заведенному укладу, открылись магазины, лавки и присутственные места, работала пекарня, рынок и ресторации, в церквях готовились к всенощной службе. И вот теперь… Как же так?
Те люди, что вчера собрались на соборном холме, верно, чувствуют себя обманутыми. А француженка просто недоумевала, к чему бессмысленные жертвы?
Даже через плечо наклонившегося к ней офицера, Полин увидела достаточно и пронзительно, до прозрачности отбеленного полотна, побледнела. Раненых она встречала и раньше, но в подобном беспорядке и с таким, как ей казалось, равнодушием сваленных на телегу без всякой помощи, - впервые.
- Я не собираюсь уезжать! - с негодованием отвергла она совет усталого мужчины. - Тут мой дом. Я хочу его сохранить. А вы… Вы не защищаете нас, вы нас губите! И своих солдат, - она с трудом отвела взгляд от страшного зрелища на подводе, - и мирных жителей. Впустите французов в город, и они перестанут стрелять по нему. Но нет же, вы тянете время, оставляя нам только один выбор: бежать или погибнуть в огне.
Какой-то человек, размахивая руками, проталкивался к телеге с ранеными. О чем он говорит вознице, невозможно было разобрать, видно было только то, что посланец с выпученными глазами тычет куда-то в дымные столбы, которых делалось все больше и больше.
«Полтораста пушек, - мысленно ужаснулась Полин. - Через час-другой от города камня на камне не останется!»
Французская граната шлепнулась в толпу навесом, уже на излете. Уложив разом и запряженную в повозку лошадь, и кричащего человека, и тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. Мадемуазель Ренуа поступила так, как обычно поступают девицы ее возраста, то есть пронзительно завизжала. Как и многие девицы до нее убедившись при этом, что от крика нет никакого толку.

+6

7

Оболенский с досадой мотнул головой, но не успел даже рта открыть как где-то со спины раздался характерный, очень-очень знакомый свист рассекаемого воздуха, и машинально пригнулся с седла, протянув одну руку к затылку лошади а другую к оказавшейся рядом девушке, точно мог прикрыть обоих, когда совсем рядом раздался удар, и, обернувшись выдохнул устало
- Проклятье...  - прежде чем в ухо впился пронзительный визг. Хотя, если говорить по совести, свист и глухой стук ядра были все же предпочтительнее девичьего визга. К первому еще худо-бедно можно привыкнуть, то вот ко второму не привыкнешь никогда. Еще спасибо хоть Корсар был повернут к этому безобразию крупом, иначе бы и его утихомиривать пришлось. По дурацкому наитию протянул руку, касаясь пальцами ее волос надо лбом, как иногда утихомиривал Андрея, которому случалось чего-то испугаться
- Тшшшшш тише, тише барышня. - ну вот совершенно нелепо предполагать, что в адской какофонии канонады, далекой стрельбы, криков, ржания  и суеты она услышит неправдоподобно по ситуации спокойный голос, но сейчас у него, что ни говори, а имелись куда более важные дела. К телеге уже бежали со всех сторон, и его драгуны, и двое каких-то мужиков, возившихся поблизости. Где-то слева раздался бабий вой.
- Живые есть? -  Оболенский поднялся на стременах, чтобы разглядеть масштабы происшествия. Раненым в телеге повезло, а вот люди, толпившиеся вокруг лошади, да и сама лошадь, похвастаться удачей не могли. Драгуны споро и привычно ощупывали тела.
- Есть! - подал голос один.
- И этот живой. Пока! - уточнил второй, пытаясь удержать бившегося в конвульсиях пресловутого крикуна, который сейчас лишь сдавленно хрипел, держась за живот.  Под ним расплывалась зловонная лужа.
- Трое! - поднялся с земли долговязый Мтыщев, поддерживая тшедушного паренька, который повис у него на руках вопросительным знаком, хотя видимых повреждений на нем не было заметно.  - Остальные насмерть.
- Оттащить. Раненых в телегу, лошадь перепрячь. Яркин, на облучок, в госпиталь и живо обратно. 
Оставив своих лошадей на попечение товарищей, человек двадцать кинулись исполнять приказ. Шестеро затаскивали раненых на телегу, двое кинулись выпрягать павшую лошадь, кто-то подвел свободную, из числа прибившихся, потому что убитых в их дивизионе пока, по счастью не было, остальные принялись растаскивать к краю мостовой трупы. Крикун, который сейчас мог только хрипеть, что-то пробулькал, и Мтыщев, как раз взобравшийся на телегу, чтобы втаскивать сверху, повернувшись, проорал.
- Полковник! Лазарет горит!
Если когда-нибудь в жизни Оболенский был близок к тому, чтобы выматериться всласть, от души, вслух в присутствии женщины, так это как раз сейчас.
Ну и что теперь делать? Из городских властей не оставалось никого, а лазарет, в который свозили раненых чуть ли не отовсюду... Его должны были эвакуировать, только вот начали ли хотя бы? И кто этим занимается? И куда, если на то пошло девать теперь этих бедолаг? И остальных, которые еще будут? Отправить Рогачева? Бестолку, что он там один сделает, а пока съездит да вернется. Отправить людей? Когда в любую секунду может зазвучать горн, призывая гвардию к воротам?
Проклятье.
Он бросил взгляд назад. Подполковник Завойкин в полудюжине аршин от него, спешившись, о чем-то бурно объяснялся с каким-то молодым парнем в гусарской форме. Этот-то что здесь делает, ведь всех гусар давно убрали из города.
- Петр Андреевич!
Офицер обернулся. Оболенский осадил коня заставляя его сделать полуоборот.
- Примите командование до моего возвращения. - взгляд на ту сторону улицы, на уже неотрывно глядящих, в ожидании распоряжений драгун - Первый полуэскадрон по седлам. К лазарету, со мной, остальным - ждать сигнала. Яркин, двигай следом.
Взлетевший на облучок драгун уже подбирал вожжи. Остальные брызнули кто куда. С полсотни всадников поспешно отводили из общей толчеи лошадей, и поднимались в седла. Рука привычно повела повод влево. Корсар повернулся, словно на шарнирах, и только тут Оболенский снова, чуть ли не у самой шеи вороного, увидел девушку, о присутствии которой успел совершенно позабыть, и бросил, так же чеканя слова, как привык говорить со своими солдатами, уж точно не было времени для того, чтобы выбирать подходящий тон.
- С дороги, барышня! Бегите домой, спрячьтесь в какой-нибудь подпол или погреб, чтобы спастись от пожаров, коли не хотите уйти из города пока открыты мосты.

+6

8

«Значит, потом они еще и мосты уничтожат?!»
Негодование вышло неубедительным, Полин и сама уже понимала, что протестовать против бесчеловечных законов войны все равно, что требовать от великого Днепра повернуть свое течение вспять. И что совет, данный ей русским полковником, сейчас единственно верен. Спрятаться и переждать. Ее соотечественники-французы могут быть сколь угодно добры, любезны и великодушны, но выпущенные из французских пушек ядра ни одним из этих замечательных качеств не обладают. И поэтому каждый спасается, как может. Каждый сам за себя.
- Обождите! - не выдержала девушка, вновь принимаясь кричать офицеру и на офицера, хотя по его лицу и голосу было понятно, что он уже по горло сыт ее присутствием.  - Барон Аш, наш губернатор, уехал. Его дворец пустует. Там площадь, может быть, вы знаете, где это. Вокруг дорогие каменные дома. Раненых можно отвозить туда. Если вы найдете врача.
Без хирурга, санитаров и медикаментов даже дворец никого не спасет. Понять это у мадемуазель хватало сообразительности. Допустим, на Блонской есть аптека, но есть ли в ней сейчас аптекарь? Полин вспомнила про доктора Мюллера. Знать бы, воспользовался ли он теми рекомендациями, что столь любезно раздавал ее отцу. Уехал сразу же, еще позавчера вечером, или практиковал до последнего, а теперь спешит на другой берег вместе с остальными беженцами?
- Вы! - осторожно обогнув вороного, - господи, никогда в жизни мадемуазель Ренуа не видела таких больших, красивых и одновременно полных угрозы коней, - Полин ткнула пальцем в обосновавшегося уже на месте возницы Яркина. - Да, вы. Я покажу вам, куда править. Чего вы молчите?! - девушка устремила на офицера возмущенный взгляд широко распахнутых зеленых глаз. - Велите ему делать, что я говорю!

+6

9

Корсар переступил с ноги на ногу и, всхрапнув, попятился, когда девушка обошла его, где-то невдалеке снова грохнуло, раздались крики. Оболенский оглянулся, но дело видимо было не то на соседней улице, не то в глубине квартала, и он ничего не увидел. Драгуны уже выбирались на проезжую часть, он тоже тронул вороного с места, едва слушая девушку, которая продолжала что-то кричать. Куда везти этих раненых? Господи а ему-то откуда знать? Этот чертов губернатор имел полторы сутки для того, чтобы предупредить население и вывезти людей, эвакуировать лазареты! У ворот с самого утра шел жестокий бой, тысячи людей погибали, чтобы дать время уйти тем, кто оставлял город, а на деле....
На деле в Смоленске царила полнейшая анархия. Мизерных сил защитников города не хватало на то, чтобы и оборонять ворота, и пытаться наводить порядок в городе, а губернатор Аш, выходит, попросту сбежал. И что теперь будешь делать? Кто, черт побери, отвечает сейчас и за эвакуацию, и за лазарет,и за все прочее? Проклятье, и что он мог ответить этой девчонке, если не мог ответить даже самому себе.
Он с раздражением оглянулся на девушку, и изумленно вскинул брови, с трудом сдерживая Корсара, который, раз тронутый с места, очень неохотно соглашался стоять и дальше.
А девица-то оказалась не робкого десятка! Полезла на по-хозяйски на телегу, уже безо всяких соплей и воплей. Да так, что Яркин, не ожидавший такой прыти, изумленно вытаращился на нее, как некое животное на некие ворота. И то что она говорила имело смысл. Не везти же, в конце концов раненых на пожар, лазарета. Посреди улицы тоже не оставить. И если она знает - где их можно спрятать от сыплющихся с неба ядер...
- Езжай куда барышня скажет! - крикнул он Яркину, и ткнул фриза в бока. Жеребец рванулся по улице галопом, обходя нескольких человек, тащивших какие-то мешки. Драгуны помчались следом.

Лазарет и правда пылал. Здание, зиявшее пробоинами во втором этаже, державшемся уже, похоже, на одном честном слове, было охвачено огнем. На улице, у распахнутых окон и дверей сновали люди, военные и штатские, всего человек пятнадцать. Стояла подвода, на которой лежало человека четыре. К подлетевшим верховым со всех ног кинулось трое человек, один из которых, с измученным, перепачканным гарью лицом, невзирая на опасность попасть под копыта, кинулся к Оболенскому, и схватил за узду.
- Господин полковник! Люди! Там люди! Надо выносить, рук не хватает.
Офицер молча спрыгнул с седла:
- Кто вы? Кто занимается эвакуацией? Почему людей до сих пор не вывезли?
- Роман Носов, врач... - говоривший закашлялся - Никто не занимается! Никакого приказа! Мы не знаем, что делать!
Проклятье.
Вокруг спешивались остальные, глядя на пожар. Ну вот, как всегда. И какой идиот сказал, что быть командиром - это хорошо? Куда задевались все генералы, когда они так нужны?
- Отвести лошадей. Рогачев?
- Я! 
И откуда только успел появиться. Оболенский всучил ему повод Корсара который тут же захрапел и потянул головой назад. Фриз почему-то на дух не выносил его ординарца, но сейчас разбираться с его предпочтениями времени не было, и он повернулся к остальным.
- Пошли, ребята. Надо вынести всех, кого еще можно вынести. Выбить окна, чтобы не толпиться всем в дверях, живей!
Второго приказа не понадобилось. Пятьдесят драгун живо кинулись к лазарету. Кто-то предприимчиво ударил в окно первого этажа рукоятью сабли. Посыпались стекла и из другого окна. С десяток проскочил через дверь. Конечно через окна и двери вытаскивать людей будет сподручнее и быстрее чем гуськом в дверях толкаться, но когда огонь спустится на первый этаж - распахнутые окна только ускорят его распространение. Что ж, будем надеяться, что спустится он, по крайней мере, не быстро, все же здание было каменным.
- Носов, кто эти люди?
- Егеря пехоцкой бригады, и несколько моих санитаров! - врач, сообразив, что это явилась подмога, и что солдаты справятся с делом получше чем перепуганные и не больше суетившиеся, чем приносившие пользу штатские, аж просветлел лицом и вытянулся, всем своим видом демонстрируя готовность к действию.
- Держите их на улице и готовьтесь принимать тех, кого мои ребята будут вытаскивать. Пошлите кого-нибудь найти еще пару подвод. Сколько там раненых
- Много!!!! - слово вырвалось у Носова прямо-таки истошным воплем. Очевидно, интенсивность крика следовало считать прямо пропорциональной количеству людей.
Оболенский скривился, ткнул пальцем в сторону кучки людей, которые до сих пор бестолково пристраивали подводу к краю улицы, и скрылся в дверях.

+5

10

Полин между тем пыталась осознать, во что она ввязалась. И убеждала себя в том, что ничего страшного еще не произошло, она просто покажет солдату пустующие дома, где можно укрыть раненых, и все, никто не потребует от нее большего.
- Сюда, скорее!
На Блонской толчеи почти не было, наверное, обитатели дорогих апартаментов и чиновники присутственных мест знали о положении дел в армии намного лучше, чем прочие смоляне. И исчезли из города загодя. Оба дворца, - резиденции гражданского и военного губернаторов, - обрамляли западную окраину плац-парада, причем второй из них левым крылом почти примыкал к городской стене.
Яркин с сомнением покачал головой:
- Это ж прямиком под французские пушки полезем, барышня.
Полин же казалось, что в эту часть города французы почти не стреляют. Но обосновать это свое предположение девушка не могла, а спорить времени не было.
- Тогда давайте посмотрим на самой Блонской, подальше от стены, - предложила она. Возница указал на большое двухэтажное здание, перед входом в которое ветер гонял разбросанные по брусчатке белые листы каких-то бумаг.
- Это городской архив, - пояснила Полин и решила, что выбирать не приходится. Телега свернула к солидному парадному, дверь была распахнута. Яркин спрыгнул с облучка и подставил плечо тому из раненых, который мог хотя бы немного передвигаться самостоятельно.
- Помогайте, барышня.
Заслышав голоса, на пороге появился тщедушный человечек в пенсне и протестующе замахал руками.
- Что вы делаете, сюда нельзя посторонним, это казенный дом.
Но, присмотревшись к окровавленным людям в телеге, сдался.
- А-аа, ладно, заносите. Только это не больница, господа хорошие, у нас тут из мебели одни шкафы да стеллажи.
- Срывайте шторы, - без выражения предложила Полин. На хрупкое плечо ее навалилась горячая тяжесть человеческого тела, и у мадемуазель подкосились ноги от жалости и ощущения собственной абсолютной беспомощности.
- Потерпите, - попросила она жалобно, обращаясь к повисшему на них с Яркиным несчастному. - Вы только потерпите.
Тот что-то глухо прохрипел в ответ, с трудом передвигая ноги по мраморным ступеням.
Тяжелые бархатные портьеры были брошены прямо на пол, а на них, как могли осторожно, переносили и укладывали раненых.
- Тут есть колодец?
- На заднем дворе.
- Принесите воды, - попросила девушка. - Нужно напоить всех этих людей.
«И, господи боже милосердный, хоть как-то перевязать. Может, проще в обморок?»
От запаха крови, ее вида и количества Полин замутило.
- Я возвращаюсь к полковнику, - подал голос драгун.
- Обождите, - вскинулась мадемуазель Ренуа. - Я поеду с вами.
- Это зря, - служивый задумчиво потер подбородок. - Ну да ладно, коли решили, забирайтесь на телегу.
Они были странной парой, но в Смоленске нынче хватало странного. И страшного. Всякого.
- Не боитесь француза, барышня? - поинтересовался драгун, нахлестывая лошадь. Пустая телега затряслась на брусчатке.
- Не боюсь, - отозвалась Полин, ухватившись обеими руками за борт, чтобы не вылететь с подводы на ходу. 
Глупо было бояться людей, каких бы то ни было, когда вокруг, будто выпущенный на свободу дикий зверь, метался огонь. Ревел и пожирал брошенный на произвол судьбы город.
- Не сворачивайте на главную улицу, там мы застрянем в толпе, - посоветовала пассажирка вознице. - Я покажу, как в объезд.
Лошадь, всхрапывая, шарахалась от пожаров, Яркин сквозь зубы бормотал что-то  бранное, но тихо и невнятно, чтобы девица его не слышала.
- Родители ваши, поди, с ума сходят, - предположил он, все еще надеясь вразумить свою попутчицу.
- Мой отец много чего повидал в жизни, - заверила драгуна Полин. - Он… меня поймет.
- А я бы как следует выдрал, - пробормотал солдат себе под нос. И, не выдержав, широко перекрестился, когда увидел место их назначения. - В таком адском пламени всем конец. Упокой, господи, души мучеников.

Отредактировано Полина Ренуа (2017-03-11 20:14:20)

+5

11

Кто сказал, что каменные постройки не горят? Ох, сунуть бы такого в это пекло, и заставить повторить свое умозаключение! - только и думал Оболенский, ухватывая за края простыни очередного несчастного. Огонь бушевал во втором этаже, поедая деревянные переборки и обшивку стен и пола, расшатывая кое-как скрепленный настил между этажами, лестница пылала, и думать не хотелось о тех, кто оказался застигнут в верхнем этаже этим огненным адом, без возможности спуститься. Живых там, впрочем, уже оставаться не могло, а вот с нижнего этажа, который был буквально завален ранеными, свозимыми сюда много дней, после всех схваток, как в надежный тыловой госпиталь - надо было убрать всех, кого только можно, пока огонь не пробрался и сюда.
Дым сочился из всех щелей, огненные струйки змеились уже и по потолку, прихватывая сухие, растрескавшиеся, скрытые под штукатуркой балки. Огромные палаты, в которых лежало по семидесяти человек разом, впритирку друг к другу, а кто и в два яруса, на кроватях, на носилках, на топчанах, а кое-кто и просто на полу, были заполнены стонами, криками, надсадным кашлем, и клубами дыма, который все густел.
Дело осложнялось еще и тем, что накануне первого штурма Раевский, у которого отчаянно не хватало людей, привлек к обороне стен даже раненых из госпиталей, всех, кто мог хоть как-то держаться на ногах, и взамен лазареты заполнились теми, кто не мог самостоятельно передвигаться. И можно было только представить дикий ужас, страшное отчаяние людей, оказавшихся перед перспективой страшной смерти заживо в огне.
Когда драгуны появились в первой из палат, их встретил даже не крик а вой. Полузвериный вой десятков глоток. Надсадный, умоляющий, срывающийся, и лихорадочная спешка закипела, наперегонки с огнем, который, словно сообразив, что у него хотят отнять законную добычу - пожирал здание.
До конца своей жизни, сколько бы там не отмерила ему судьба, запомнит Оболенский клубы дыма и чудовищный жар накаливаемых стен, искаженные отчаянием и мукой лица. Страшные стоны о помощи, и отвратительное, жуткое осознание - не успеют! Всех - не успеют.
- Братцы! Братцыыы! Помогите! - стонущий человечек с перебинтованным животом, скорчившийся на слишком широкой для него кровати.
Руки хватают за края простыни. Машинально накручивают жгутом оба края на кулаки, чтобы не прорвалась. Кто-то из солдат берется в изножии.
- Взяли!
Чуть ли не бегом до окна. Оттуда уже тянутся чьи-то руки.
- Держи!!
И снова в палату, где в клубах густеющего дыма снуют солдаты, с трудом пробираясь меж кроватей.Скольких вынесли? Опустевшие кровати расшвыривают, выволакивают, чтобы добраться до тех, кто лежат в глубине. В соседней палате вой и крик. Там тоже орудуют драгуны. По коридору одна пара за другой пробегают солдаты, вынося кого как попало. С треском лопается поторок, и...
- ААААААААААААААААААААААААААААААА
Огненный смерч со второго этажа, сквозь потолок, заставляет пригнуться, заполняет огромную палату невыносимым жаром, и, радостно взревев растекается по рассохшим доскам пола, принимается лизать переборки, оконные рамы, вспыхивает на пустых кроватях, расшвыренных в спешке подушках, распространяя удушливую вонь.
- Взяли! Пошли!
Одно окно еще свободно! Туда
- Держи!
Снова внутрь. Надсадный кашель рвет легкие, в какофонии из рева огня и треска дерева, истошных криков и грохота не слышно собственных мыслей. Густеют клубы дыма, в которых уже в самом воздухе отсвечивает хищная, алая смерть. Невыносимый жар. Прочь летит чрезмерно нагретая, кажется начинающая тлеть каска с черным драгунским гребнем. Еще один! Еще!
- Помогите!!!
Со всех сторон. И огненные языки взвиваются уже, казалось, из -под самых ног, хотя это наверное обман зрения. И в дыму уже не видно ничего. И от дыма, кажется, мутится собственное сознание. Еще один!
- Взяли!!!
- Быстрей, быстрей, быстрей!
Они кричали все. И солдаты и раненые.
- Взяли!
В окно уже никого не протолкнуть - уже и эта рама занялась.
- В дверь!
Через дверь вытаскивали те, кто был к ней всего ближе. Отчаянно сквернословя, чертыхаясь и молясь. Двое солдат, тащившие на простыне какого-то бедолагу с ампутированной ногой, споткнулись, и повалились кто куда. Встать. Дальше, дальше! Отплевываясь и задыхаясь.
- Взяли!
Небольшая заминка в дверях. Тащить через двери дольше и труднее. Вываливались из дверей как из пекла, чуть ли не бегом до подвод и обратно. Снова и снова.
Свежий воздух влился в легкие ледяной, после госпитального пекла струей, и свет ударил по глазам так, что стало больно. В очередной раз вывалившись из горящего здания, Оболенский едва не рухнул ничком от головокружения, и резкой боли в груди. Чьи-то руки перехватили раненого, куда-то потащили...
Оглянуться.  Работа кипит, да, со стороны вроде все хорошо, но там-то! Там, внутри, ведь еще столько народу, и настоящий ад. Нет подвод? Неважно, будем класть прямо на землю, только подальше.
С шипением летели во все стороны куски горящего дерева со второго этажа. То тут то там с оглушительным треском лопалось стекло.
Что там такое? Стук колес? Подвода. Слава Богу. Ладно, нет времени разбираться, какая и откуда надо внутрь. А внутри еще больше ярится огонь, и пробираться теперь уже приходится среди горящих стен.
- Помогите!!!
В дыму не видно, кто жив, кто мертв. Шальная мысль - проще бы добить тех, кого не успеем спасти! Все лучше, чем гореть заживо. Ладно, есть еще как минимум время на пару заходов, чтобы не думать об этом, а потом...
- Взяли!
Снова толчея в дверях, снова вывалиться на открытый воздух, снова резь в груди и ярко освещенная улица кажется погруженной в непроглядный мрак. Кто-то перехватывает из рук очередного бедолагу. Острая боль мешает дышать. Кашель рвет легкие так, что кажется, сейчас выхаркаешь все потроха. Мощенная мостовая бьет по коленям, и все плывет вокруг.
- Господин полковник!
Кто, черт побери? Яркин? Вернулся. Не глядя, протянуть руку - помоги!  Кто-то подхватывает под руку, кто-то выплескивает прямо в лицо воду. Восхитительную, ледяную воду. Хорошо... Потому что надо обратно.. надо...

+6

12

Когда кругом слишком много страха, боли и страданий, чувства человеческие притупляются, равнодушием разум спасается от безумия. Так и Полин, вместо того, чтобы выть от ужаса при виде пылающего огромным погребальным костром госпиталя и сгорающих в нем заживо раненых, уцепилась за спасительную необходимость быстро делать множество простых вещей. Тоже страшных, но все же не таких леденящих кровь, как зрелище пожарища.
Яркин вернулся в распоряжение своего офицера, едва стоящего на ногах после очередной ходки в огонь. Беднягу, которого вытащил полковник, тут же подхватили и уложили на телегу, но мадемуазель Ренуа не стала ждать, пока телега эта до краев заполнится несчастными. Сопровождавший ее солдат теперь и сам знает дорогу, и девушка пересела на одну из уже груженых своим кровавым грузом подвод.
- Вы кто? - изумился до крайности измученный, но определенно, в отличие от многих других, здоровый мужчина, отдающий короткие распоряжения санитарам. Появление девушки стало для него большой неожиданностью.
- А вы? - Вопросом на вопрос отозвалась Полин.
- Я врач. А вам… Сударыня поймите меня правильно, вам тут не место. Если вы разыскиваете кого-то из близких, то… молитесь, вы же видите, что творится.
- Я и не собираюсь тут оставаться, - заверила его мадемуазель Ренуа, и сердце ее сжалось, едва француженка представила, что ей и правда пришлось бы метаться по горящему городу в поисках, например, отца, и, в конце концов, стать свидетельницей его гибели в огне.  - Мы нашли здание, куда можно переправить раненых. Там как раз не хватает врача. На самом деле там вообще ничего нет, - грустно признала Полин, - кроме крыши над головой и воды.
- Все сгорело, все…  почти всхлипнул доктор Носов. - Инструменты, медикаменты…
- На Блонской есть аптека, может быть, там найдется хоть что-нибудь. И лавка с тканями.
Вряд ли отец одобрит подобную щедрость. Муслин, батист и кисея предназначались для легких дамских платьев и белья, но нельзя же позволить беспомощным и израненным людям истечь кровью только потому, что им нечем делать перевязку.
- В таком случае за дело! - приободрился врач, связанный жестокой практичностью человека, понимающего, что всех спасти невозможно, а значит, нужно спасти хотя бы кого-нибудь. - Показывайте дорогу, сударыня.
И снова они пробирались сквозь быстро уступающий пожару город, оглохшие от стонов, разносящихся над подводами, криков спасающихся из огня обывателей, грохота, треска и звона колоколов. По дороге к ним присоединилось несколько легкораненых, своим ходом добиравшихся до уже несуществующего госпиталя, причем доктор Носов умудрялся перевязывать людей буквально на ходу. Все, что оставалось Полин - торопливо разрывать на импровизированные бинты пропавшие гарью и потом мужские рубахи, которые скидывали с себя солдаты, быстро уяснившие, что другого перевязочного материала у хирурга под рукой нет.
Среди служивых оказалось двое ополченцев и мадемуазель, некстати присмотревшись, внезапно узнавала в одном из них участника позавчерашнего погрома в своем магазине. Тот самый, косматый, как лесное чудище, что спорил с Дмитрием Баратынским. Теперь «медведь» изрядно растерял свою молодецкую удаль, голова его была в крови, рука повисла плетью, странным образом повторяя увечья, нанесенные ее отцу. Взгляды их встретились, и девушка поняла, что мужик тоже узнает ее.
- Это ружье заряжено?
На коленях у возницы лежало ружье, и Полин тут же им заинтересовалась.
- Я возьму?
- Не дури, девка, - разглядев в зеленых глазах француженки что-то такое, чего там не бывало ранее, ополченец шарахнулся от телеги.
- Ну-ка не груби барышне, любезный, - не отрываясь от перевязки, потребовал врач.
Солдатик, которого он пользовал, сдавленным голосом внес свою лепту в происходящее:
- Зачем тебе ружье, красавица. Ты только покажи кого, я тебе его застрелю.
Полин вымучено улыбнулась. Решительно невозможно было сводить счеты в ее положении. 
Еще через несколько минут на одной из улиц на идущую первой подводу внезапно бросились какие-то совершенно обезумевшие от всего происходящего вокруг люди и попытались сбросить раненых на землю, потому что и лошадь, и телега якобы нужны им самим. Завязалась отвратительная драка, в которой поле боя осталось за солдатами, не в последнюю очередь благодаря косматому мужику, который теперь напоминал Полин не просто медведя, а раненого медведя, а этот зверь, как известно, от боли еще больше свирепеет. 
А потом они добрались до плац-парада.
- Наконец-то! - к этому моменту оставленный с первой партией раненых архивариус уже был в полнейшей панике. - Я не знаю, что со всем этим делать, - причитал он. - Мне кажется, один уже умер. Умер, вы себе представляете?!
- Сейчас разберемся, - Носов поспешил вовнутрь, но на пороге спохватился. - Сударыня, вы не забыли о том, что говорили мне про аптеку? Эй, ходячие, прокатитесь с барышней, куда она покажет.

Полин по привычке застучала в запертую дверь дверным молотком, одни из сопровождавших ее солдат, ухмыльнувшись, - прикладом. Не дождавшись ответа «медведь» высадил дверь аптеки плечом.
Прекрасно, теперь и она тоже участвует в погроме!
- Что брать?  спрашивали друг у друга раненые, в сомнениях озираясь в царстве микстур и пиявок. 
- Все, - решила мадемуазель Ренуа. - Врач сам разберется.
В аптеке тошнотворно пахло дымом, и девушка испугалась, что пожар добрался и сюда, а значит, все, что они не успеют вывезти, сгорит без всякой пользы для тех, кто отчаянно нуждается в медикаментах.
- Это что же за разбой вы тут учинили, защитнички?!
Дворник с метлой наперевес посреди войны смотрелся нелепо, но он сам всерьез считал себя человеком при исполнении.
- Это для госпиталя. Для раненых, - быстро пояснила Полин. - А сам господин аптекарь где?
- Так уехали. Почитай все разбежались, когда загорелось и загрохотало.
Присутствие среди мужчин девушки успокоило дворника в отношении их намерений, и, почесав голову, он добавил:
- Коли для раненых, давайте, я подсоблю.
Закончив в аптеке, все они вернулись в архив, - туда продолжали подтягиваться подводы с ранеными, - разгрузились и поехали в лавку Полин.
- Доченька, это ты? - слабым голосом позвал сверху месье Виктор, заслышав шум внизу.
И Полин поспешила подняться, чтобы успокоить отца.
- Я, отец. Не волнуйтесь, прошу вас, вам это вредно.
- Не волноваться? Где ты была все это время?
Портной в ужасе разглядывал растрепанную, перемазанную в крови и саже дочь.
- В больнице. В аптеке. Да не важно. Важно, что город горит, и этого уже не остановить. Сейчас я отнесу в подвал кое-какие вещи, а потом помогу спуститься вам.
- А что происходит в магазине? - месье Виктор подозрительно прислушался.
- Там все хорошо, не беспокойтесь об этом.
Девушка отдала солдатам почти все запасы тканей из магазина. Да и кому нынче шить? Но сама распрощалась с ними на пороге. Она помнила слова русского полковника о том, что Смоленск приказано оставить. Очень скоро все закончится, и этот обстрел, и этот пожар. Оставалось только уповать на то, что они с отцом доживут хотя бы до завтрашнего утра и увидят рождение грядущего дня.

Эпизод завершен

+6


Вы здесь » 1812: противостояние » Труба трубит, откинут полог, » Город в огне (17 августа 1812 года, Смоленск)