1812: противостояние

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » С любимыми не расставайтесь


С любимыми не расставайтесь

Сообщений 1 страница 22 из 22

1

http://s7.uploads.ru/t/A00v5.jpg
Участники: Елена Оболенская, Евгений Оболенский
Время и место:конец июня 1805 года. Дача под Петергофом.
Дополнительно: события происходят черед две недели после событий, описанных в эпизоде "Имеет сельская свобода свои счастливые права."(с) Июнь 1805г

+1

2

Никогда не знаешь, когда жизнь, только что стлавшаяся под ноги усыпанным цветами весенним лугом, вдруг вздыбится и вдарит тебе по зубам. Эту немудреную истину Оболенский постиг, когда вернувшись, от Карповых чуть ли не к десяти вечера, буквально столкнулся у порога домика с вестовым, привезшим ему пакет. Блеклые пасмурные небеса белых петербургских ночей были достаточно светлы для того, чтобы тут же распечатать послание и прочесть без помощи свечи строки, которые в иное время пробудили бы в душе радостный трепет от предвкушения "что-то начинается" а сейчас тяжелым камнем ухнули куда-то в живот. "Приказ... всем офицерам действительной службы... немедля прибыть в расположение...  до сроку..."
Вот оно.
То, чего, следовало в общем-то ожидать после Петербургского договора, все-таки состоялось.  Россия собирала войска. Но если перед Итальянским походом Евгений переполнялся радостным азартом от предчувствия приключений, то сейчас оно разлилось в душе неподъемной тяжестью.
"А как же Элен? Венчание..."
Ведь ясно же было, что собирают их не на смотр или парад. И не на какие-то там учения. Петербург бурлил весь последний месяц, и известия, которые доходили по разным каналам из генерального штаба и из дворца, распространялись по частям со скоростью лесного пожара. Новая война. Война с Наполеоном. Где, куда и когда их пошлют - никто не знал. Но в свете последних новостей было очевидно, что все-таки куда-то пошлют. А поскольку Наполеон был не из тех, для кого война это дефиле и маневры, то это означало, что будут сражения.
Из Итальянского похода Евгений вынес на память шарик картечи, прочно вросший за несколько лет в бедренную кость, и часто дававший о себе знать к переменам погоды, и буквально терзавший ногу при переохлаждении, несмотря на несколько курсов лечения для которого он ездил на Кавказ два года подряд.  А угоди тот же самый шарик повыше, и он мог бы вовсе не вернуться из того похода. Не говоря о десятках других случаев, которые удача записывает на счет любого солдата.  Любая кампания может стать последней, любая пуля, залп или сабельный удар и...
Впервые, Оболенский похолодел, представляя себе возможный риск. Воображение в одну минуту нарисовало ему Элен, конверт казенного образца, "С превеликим прискорбием..." И ее глаза. А какими они будут, ее глаза? 
Проклятье. Вот об этом думать совершенно не хотелось. Он передернулся от волны злости за свое малодушие. и сложил бумагу.
- Будет исполнено.
Вестовой исчез, а Евгений вошел в свою комнатенку. Надо было собираться. Впрочем, и собирать-то было особо нечего. Пара книг, пачка с набросками, пара смен белья и две рубашки, вот и все его имущество которое успело скопиться в комнате, в которую он возвращался разве что переночевать. Он наскоро покидал все это в мешок, снял с крюка портупею с саблей, опоясался, перекинув ремень через плечо, огляделся, проверяя, не забыл ли чего, и вышел, немало удивив этим Корсара, который привык к тому, что в это время суток его оставляют в покое.
Домик остался позади. Пятнадцать минут, которые обычно занимала у него дорога до дачи Карповых растянулись чуть ли не на полчаса, потому что Евгений ехал шагом, покусывая губы, и пытаясь смириться с мыслью о том, что венчания с Элен вполне может и не быть. И заодно овладеть собой настолько, чтобы не выказывать даже тени этой мысли при встрече с ней. Не хватало еще тревожить ее возможным страхом заранее. Ему следовало бы вести себя собрано, спокойно и даже беспечно, дабы не пугать лишний раз. А еще следовало подумать - как быть. Заявиться в дом к будущим родственникам после того, как там уже все наверняка готовятся ко сну, если еще не легли? Понятно, что отъезд на войну это конечно событие значительное, но в глазах будущей тещи навряд ли более значительное чем вопиющее нарушение правил хорошего тона. Да и не хотелось ему сейчас видеть никого, кроме Элен. Ведь им же не дадут остаться наедине, придется выслушивать церемонные напутствия Анны Савельевны, изображать беспечность отвечая на шутки Алексея, и...  разве что вот серьезный разговор с Федором Константиновичем был бы сейчас вполне уместен. Но поскольку побеседовать с ним, минуя Анну Савельевну, будет навряд ли возможно, то и это отпадало.
Нет. Евгений тряхнул головой. Он хочет видеть только Элен, значит ее одну и надо увидеть. Во всяком случае мысль, пришедшая в голову, в менее экстремальной ситуации его бы не посетила.
Он подъехал к даче с задней стороны, куда выходили службы и людские. Забросил поводья на ветку, подобрал горсть мелких камешков с земли и пошел вдоль стены, считая окна, чтобы найти окно комнаты Элен. Ее спальня находилась на первом этаже, в торцевой стене дома. Как-то раз она сама показала ему это окно, когда они возвращались с верховой прогулки по боковой тропе, и кто бы мог подумать, что это так скоро ему пригодится.
Занавески на окне были задернуты, но внутри теплился желтый огонек свечи. Видимо, несмотря на пасмурный блеклый свет белой ночи, за задернутыми занавесками было все же достаточно сумрачно. Выбрав из горсти камешек помельче, Евгений примерился и бросил его в окно. Раздался тихий стук. За первым камешком, на счет пять, последовал второй. За вторым - третий.

+6

3

Часы в гостиной пробили десять раз, а Елена Федоровна все еще сидела в гостиной, составляя маменьке партию в бостон. Однако мысли барышни Карповой были далеко от игры. Элен с едва различимой улыбкой посматривала в сторону кресла, где еще полчаса назад сидел Оболенский, разговаривая и о чем-то споря с Алексеем. Ей казалось, что и сейчас она видит его профиль, слышит голос, негромкий смех на очередную шутку Алексея. Алексей ушел в кабинет к отцу, как только князь Оболенский попрощался с ними этим вечером. В комнате осталась лишь она с матерью.
- Да что с тобой? – Недоуменно спросила Анна Савельевна свою дочь, когда та в очередной раз спутала козырную масть.
- Ничего, маменька, я просто устала, поэтому пойду к себе, - ответила Элен, кладя на стол карты.
- Действительно, время позднее, иди к себе, - ответила Карпова старшая, собирая карты в колоду и вызывая колокольчиком горничную.

В комнате было полутемно, и девушка попросила горничную оставить свечу после того, как та помогла своей барышне переодеться ко сну.
- Ступай, дальше я сама, - Элена отослала горничную и села около туалетного столика разбирать прическу, вынимая шпильку за шпилькой. Расчесывая щеткой длинные густые волосы, она мечтательно думала о завтрашнем дне. Было тихо, соловьи уже не пели всю ночь, только стрекотал где-то наверху сверчок, суля дому и его обитателям удачу и радость.
Сначала Элена решила, что звук со стороны окна ей почудился. А когда в стекло второй раз ударил камешек, она встала и, отложив щетку, стала быстро доплетать косу, уже ожидая следующего удара. Она не ошиблась в ожиданиях. Прихватив конец косы лентой, Элена не в силах сдержать любопытство, накинула на плечи домашний легкий капот и подошла к окну. Отодвинув занавеску и выглянув в сад, она невольно прижала руку к груди, чтобы унять часто забившееся сердце. Евгений! Да, да, ее Евгений стоял под окном. Что заставило его прийти в столь поздний час? Это было для нее загадкою. Прижав палец к губам, призывая своего жениха к молчанию, девушка открыла окно. Свежий ветерок ворвался в комнату, принеся с собой аромат ночных цветов, свежей травы и запах цветущего садового жасмина, или как называл эти высокие кусты Алексей - чубушника.
- Евгений, что случилось? Почему вы здесь, а не пошли в дом? – Шепотом спросила Елена, выглядывая в окно. Конечно, у нее уже был припасен ответ на собственные вопросы и от этой мысли у нее начали алеть щеки. Он пришел к ней, потому что любит ее и даже на час разлука уже для него невыносима. Но в этот раз она будет непреклонна. Пять минут беседы, это все что она позволит Евгению, а потом просто пожелает доброй ночи и закроет окно.
- Кажется, отец и Алексей еще не легли спать, - предупредила она Оболенского, прислушиваясь к тому, что делается в доме.

Отредактировано Елена Оболенская (2017-03-03 22:26:48)

+5

4

У Евгения захватило дух, когда она появилась в окне. Словно сказочное видение, озаренная теплым, трепещущим светом свечи, в мягком, струящемся домашнем одеянии, с простой косой, в тысячу раз ближе и роднее, чем тщательно причесанная и изящно одетая, какой он привык видеть ее всегда. И ведь такой, именно такой он сможет видеть ее каждый вечер, когда станет ее мужем. Станет ли, боже! - горячо ужалила жестокая мысль, разлившаяся в душе непереносимой горечью, которая, мешаясь с тем восторгом, с которым сейчас он упивался созерцанием, превращалась в такую невозможную смесь чувств, что он не мог заставить себя заговорить.
Подоконник был расположен чересчур высоко но протянув вверх руку он все же достал одной рукой за до его края, а второй поймал ее протянутую вниз руку, и даже это прикосновение отозвалось волнением, прокатившимся по всему телу теплой волной. Маленькая, прохладная ручка в его ладони, к которой так хотелось прижаться губами.
- Элен...
Дыхание занялось, пришлось сглотнуть и сделать вдох поглубже, чтобы успокоить заколотившееся в горле сердце, прежде чем продолжить, и он подался вперед, почти вплотную приникнув к стене, чтобы его не могли увидеть из соседних окон.
- Я не мог войти в дом. У меня мало времени, очень мало, и хотел видеть только тебя. - Оболенский добела сжал пальцы на выступе подоконника. - Пришло извещение. Армия выступает в Австрию, и уже утром я должен быть на сборе. Я... пришел попрощаться.

Отредактировано Евгений Оболенский (2017-03-06 16:54:40)

+5

5

Элен буквально застыла на месте, ей казалось, что она ослышалась, такого не может быть. «Он уезжает», это была единственная мысль, которая существовала в ее сознании. А она планировала дать Евгению на разговор всего лишь пять минут. Как быстро исчезли ее намерения казаться неприступной и холодной с внеурочным визитером. Хотелось, накинув шаль, выбежать в сад, чтобы оказаться рядом с ним, но Элен казалось, что если она уберет свои пальцы из его руки, то он тут же уйдет, считая, что их прощание состоялось.
- Это так далеко…, - едва прошептала она, стараясь припомнить, где на карте расположена Австрия.
- И нельзя задержаться? – В ее голосе звучало отчаяние. Утром следующего дня она его уже не увидит. Такого просто не может быть. А как же поездка в Кронштадт, которую обещал им Алексей. У него были дела в Кронштадском Адмиралтействе, но после этого хотел показать своему другу город, в котором было на что посмотреть. По словам Алексея, корабельные доки и шлюзы для впускания и выпускания кораблей стоят, чтобы на них взглянули. Он уже договорился, что за ними в Петергоф зайдет малое судно. Оставалось лишь дождаться некоторых бумаг из столицы. И вот теперь поездки не будет… Она не поедет без Евгения. И не только поездки, но и их венчания тоже может не быть, если только… Конечно, какая она глупая, до осени еще много времени и Евгений успеет вернуться.
- А к осени ты вернешься? – с надеждой спросила Элен, глядя в глаза своему жениху. Она так хотела услышать «да», но услышала лишь «мя-я-о-о-у-у». Это ее котенок Бэль, ставший уже к лету подростком вовсю отстаивал территорию дачного сада от других котов. От неожиданности и испуга Элен вздрогнула, случайно задела рукой горшок с геранью, который выпал в окно и разбился.
- Евгений! – испуганно вскрикнула она и тут же зажала себе рукой рот, прислушиваясь к тому, что творилось в доме. Тишина. Обитатели дачи или ничего не услышали, или не придали значения услышанному шуму.

+5

6

Оболенский вздрогнул от неожиданного мява больше чем от пролетевшего рядом с плечом цветочного горшка, и прижался к стене, выжидая. Но все было тихо. Однако же! Ведь в любой момент, любой желающий выглянуть в окно верхних этажей, мог легко его увидеть. Кто-нибудь из слуг. Садовник же! Или тот же Алексей, если ему вздумается вновь прогуливаться в белой ночи по окрестностям (а говоря правду - снова наведаться в гости к племяннице Салова). В какое же положение он тогда поставит Элен, явившись под ее окно, точно севильский любовник, хоть и без гитары?
Мысль эта ему не понравилась, но та, что пришла ей на смену была настолько дика, что он не стал ее даже обдумывать.
Да, она не приглашала его войти. Какой девушке на ум бы взбрело приглашать мужчину, пусть даже и жениха, в свою спальню среди ночи? Уж точно не Элен. Но...
Ну вот, пришел ты к ней. Доволен? Тебе достаточно будет этого краткого прикосновения, и украдкой прошептанных слов, когда ты, возможно, расстаешься с ней надолго если и вовсе не навсегда?
То-то и оно.
Он выпустил ее руку, осмотрелся, упираясь ладонями в стену, задрал голову, вымеряя взглядом расстояние до подоконника, попробовал рукой прочность виноградной лозы, вившейся сбоку от окна, точно перекормленный питон, наглотавшийся кроликов, и решив, что она на пару секунд уж как-нибудь выдержит его вес - уцепился за нее обеими руками, оперся ногой о муфтообразную выпуклость в метре от земли, и поднялся, зависая второй ногой в воздухе. Лоза под его тяжестью заскрипела, затрещала, угрожая расколоться и своим треском перебудить всех, кто уже спал, и Оболенский, торопливо выбросив руки вверх и влево ухватился за подоконник, очень удачно попав левой рукой по нему плашмя, до самого локтя.
Все тело взвыло от напряжения, когда, упираясь носками сапог в стену, и повиснув на согнутых руках, он пытался втянуть собственное тело на подоконник. Одной только мысли - какой грохот он произведет, свалившись вниз, да еще и на печальные осколки глиняного горшка с бесславно погибшим цветком было достаточно, чтобы оказать на него воздействие, сходное с тем какое оказывает на лошадь щелчок кнута, так, что он наконец подтянулся повыше, навалившись грудью на подоконник, после чего уже не составляло особенного труда последним рывком ввалиться в комнату, лишь каким-то чудом умудрившись проделать это почти бесшумно, и даже не громыхнув ножнами.
Руки подрагивали от напряжения, или от волнения, когда, выпрямившись, и прислонившись к подоконнику, он протянул их к Элен.
- Прости. Но это единственное, что я мог сделать, чтобы меня не увидели под твоим окном.  И я должен... должен обнять тебя. Иначе - просто не смогу.

+5

7

Штурм окна в комнате Евгеним было настолько неожиданным, настолько дерзким и смелым поступком, что Елена не могла не восхититься. Безусловно, будь на месте Оболенского кто-то другой, то она бы уже с визгом побежала звать слуг, или воспользовалась другим горшком с геранью. Сейчас же Элен лишь посторонилась, давая Евгению достаточно места возле окна. Как он был красив в мундире, при оружии, не хватало только головного убора.
- Родной мой, - почти выдохнула Елена, протягивая тоже руки своему жениху, пожимая его ладони, которые казалось ей или нет, подрагивали. Или это дрожали ее руки от волнения? Она, конечно, читала в романах о тайных свиданиях, но у самой и в мысли не было устроить что-то подобное. В этом необычном и, как она надеялась, тайном визите Оболенского не было ничего из того, что обычно писалось в романах. Ни страсти, ни коварства, ни настойчивого ухаживания. Просто он пришел проститься.
Елена позволила себя обнять, чувствуя, как сильно бьется его сердце где-то рядом с ее сердцем, и сложно было сказать,  чье сердце стучит сильнее.
Прижимаясь сейчас щекой к его плечу, она с радостью думала, что как хорошо, что ее матушка не любит солнце по утрам в комнате, а поэтому выбрала себе комнаты в другом конце этажа, там, где растущие деревья давали тень. Отец с братом ночевали в комнатах второго этажа, а подле нее в соседней комнате спала лишь ее горничная. А Стеша, пользуясь добротой своей барышни, частенько уходила гулять на большую часть ночи с одним из псарей, а то и на всю ночь, отсыпаясь потом украдкой в течение дня.
А вообще, какое ей дело сейчас до других? Войди сейчас в комнату мать или отец, она бы не стала испуганно отстраняться от любимого. Только сейчас, когда разлука так близка, Елена поняла насколько дорог ей Оболенский.
Поход в Австрию – значит война? Война, это страшное слово, заставило больно сжаться ее сердце. Ей вспомнился прошлый год, когда им с матерью пришлось уехать из Неаполя в Сицилию. Но, разве не может случиться так, что мир наступит раньше, чем войска доберутся до границы?
- Ты же к осени вернешься? – с надеждой спросила Элен, глядя в глаза Евгения. Ей еще недавно казалось, что ее судьба рушится, как карточный домик, но ведь до осени еще очень и очень много времени, лето еще только началось. Они обвенчаются осенью, как и задумывалось, или чуть-чуть позднее. Наконец маменька перестанет ворчать, что на подготовку приданого мало времени.

+4

8

"А вернусь ли вообще" - мелькнуло в мыслях, и он крепче обнял девушку, зарываясь лицом в ее волосы, словно желая спрятать недостойную слабость. И скрутило что-то в груди, защемило, до боли, до перехвата дыхания, до почти физически рвущегося на волю воя раненого зверя, у которого заживо вырывают кусок плоти.
Ну как! Как можно повернуться и уйти от нее?! Возможно - навсегда.
Зачем, Господи, зачем я пришел! Надо было написать письмо, и в нем все сказать, а теперь... Боже, как же это возможно! - взвыла, казалась, сама душа.
Он на секунду отстранился, глядя в ее глаза сверху вниз, и стремительно наклонив голову, прижался губами к ее губам. Пусть хоть это останется с ним, останется, что бы не произошло!
Шли мгновения. Где-то в невидимых резервуарах времени беззвучно пересыпался песок.
С невероятно громким стуком двигалась стрелка в часах на стене.
Нежный, едва уловимый сладковатый аромат ландышей от ее волос кружил голову, и пьянило упоительное, невероятное, совершенно непередаваемое ощущение от ее тела в своих объятиях, в мягком домашнем наряде и пене кружев, пьянило так, что Евгений до боли закусил губу, в попытке отрезвить собственный рассудок, чтобы не сорваться с той тоненькой грани дозволенного, на которой он сейчас балансировал. Потому что хотелось... хотелось... 
Стой-стой-стой! Нельзя! А если...
Боже мой.
Оболенский и не представлял, как это будет трудно. Броситься вместе с конем в кипящие от пуль воды Адды под ураганным огнем, было легко и просто. А заставить себя оторваться от Элен, сказать, возможно, "прощай"... Невозможно.
И все-таки...
- Не знаю, родная. - выдавил он, наконец, когда все же заставил хоть немного разомкнуться свинцовый обруч, наглухо запиравший дыхание. - Идет новая война с Наполеоном. Я... не знаю.
Слова застревали в горле, и приходилось делать глубокий вдох, чтобы на выдохе как-то проталкивать их наружу.
- Ты будешь меня ждать? Правда будешь?
Как будто на этот извечный вопрос кто-нибудь, когда-нибудь, давал иной ответ. Даже если на практике выходило по -иному. Оболенский знал такие случаи, и немало, с его же сослуживцами, которые вернувшись из Итальянского похода обнаруживали своих возлюбленных, клявшихся им в любви и обещавших ждать -  помолвленными, а то и уже замужем за другими.  Знал он и о том, что слова - это просто слова, а судьбу решают действия и время.
Все знал.
Только вот все равно спросил. Потому что хотел услышать ответ, даже если судьба решит иначе.
Потому что если не услышит... как же найти силы попрощаться?

+5

9

Ей казалось, что она больше не принадлежит себе. Сколько длился этот поцелуй, Элен даже не могла потом вспомнить. Прошла вечность, прежде чем она смогла немного вдохнуть воздуха, чувствуя головокружение, припухлость губ и желание, чтобы все опять повторилось. Ни сердце, ни рассудок сейчас ей не повиновались. Отрезвили ее лишь слова Евгения. Отрезвили и потрясли. Война не с Австрией, а с Наполеоном? Этим злобным корсиканцем, от войск которого им уже пришлось один раз спасаться?
Извечный вопрос будет ли она ждать, сжал ей сердце, лишний раз свидетельствуя о предстоящей совсем скоро разлуке.
- Да, любимый, я буду ждать. Буду сколько понадобиться, - голос ее дрожал от набегавших на глаза слез. Элен поморщила носик, стараясь сдержать предательские слезы. Но тут пришла одна душеспасительная мысль, конечно же, придуманная не самой, а прочитанная в каком-то французском романе. Может им не ждать осени, а сейчас сбежать и тайно обвенчаться? Эта мысль была настолько неожиданной для нее самой, что Елена даже улыбнулась.
- Я не хочу ждать! Нет, я буду тебя ждать, но не хочу ждать свадьбы. Давай убежим сейчас и обвенчаемся тайно. Родители все равно дали согласие. Они поймут потом нашу спешку. Поймут и простят. Мне нужно только переодеться.
Элен торопливо, почти скороговоркой говорила, не сомневаясь, что Евгений с радостью согласиться на побег. Ее рука так же торопливо коснулась завязок пеньюара, развязывая первый бант. Да, они уедут прямо сейчас до первой церкви, можно разбудить священника, заплатить ему, объяснить причину спешки. Батюшка поймет и их обвенчают. Элен готова была ради любви к Оболенскому пожертвовать красивой и торжественной свадьбой, с нарядным платьем, гостями, свадебным обедом и балом. Какие это несущественные мелочи по сравнению с тем, что он уезжает и неизвестно когда закончится война. Она хочет венчаться немедленно. Даже в этом пеньюаре, если на то пошло. Вторая завязка не поддалась, и ее пальчики запутались в лентах и кружевных оборках.

Отредактировано Елена Оболенская (2017-03-09 01:58:54)

+5

10

Оболенский вздрогнул с головы до ног, и выпрямился, глядя на девушку во все глаза.
Как! Боже, да верно ли расслышал. Это не укладывалось в голове, и вместе с тем... Кровь ударила в голову, закружила тысячью мыслей, в которых не было ни следа ни Федора Константиновича, ни Анны Савельевны, зато затопило все существо как кипящим вином неистовое "Да!". Да! Уже сейчас, этой же ночью стать ее мужем! Перед Богом, если не перед людьми, да кому интересно мнение людей! Хоть один, единственный раз сделать ее своей, а там... там наверное и умирать будет не страшно!
И тут, словно ушат ледяной воды за шиворот обрушилась мысль "А если все-таки?". И он содрогнулся от тех картин, которые в один момент нарисовало ему воображение. От природы склонный скорее к мрачности, чем к веселью, он вдруг увидел эту картину так ясно, что едва не взвыл в полный голос в желании ее прогнать, потому что впору стало впиться зубами в собственные руки, чтобы заглушить, забить болью это страшное сводящее с ума противоречие, когда то, чего хочется всеми силами сердца, хочется более чем спасения души и небесного блаженства - входит в неразрешимое противоречие с безжалостным "нельзя".
Евгений побледнел от усилия, которого ему стоило обуздать эту внутреннюю бурю, и каким-то деревянным, неживым жестом перехватив ее руки, спрятал ее кисти в своих ладонях поднеся выступающие кончики ее пальцев к своим губам. Брови все же изломало гримасой внутренней боли, и не сразу сумев заговорить он лишь покачал головой, и судорожно вдохнул.
- Нет. - только и сумел прошептать он наконец, снова с силой прижимая ее руки к своим губам, словно желая запечатать навек уста, посмевшие произнести это "нет". Но которые ДОЛЖНЫ были это произнести.
И, подняв на нее глаза он с болью снова покачал головой.
- Нет, Элен. Нельзя. А если меня убьют? Что тогда с тобой станет? Что за жизнь у вдовы? Столько лет траура. Потерянных лет твоей жизни. А потом? Кто докажет потом, что ты была замужем? Какова судьба тех, кто лишился невинности, не будучи замужем в глазах света? Боже мой, Элен! - он шагнул вперед, и опустился на колено, поднимая на нее взгляд. - Ты погубишь себя. Сейчас... Сейчас я могу лишь верить и надеяться. Но, если со мной случится беда, то умирая, я буду знать, что хотя бы не испортил тебе жизнь, и что когда-нибудь, ты встретишь достойного человека, и сможешь быть счастлива, а не...  Я люблю тебя. Слышишь? Как бы не хотелось мне стать сейчас твоим мужем, я не позволю тебе погубить твою жизнь и твое будущее. Никогда!

+6

11

Слово «нет» хоть и прозвучало лишь шепотом, но было настолько отрезвляющим, что Елена даже растерялась, с недоумением смотря в лицо Оболенского. Она ожидала увидеть в его глазах все что угодно: строгость, осуждение ее слов, но не боль. Элен уже готова была принять решение Евгения, согласившись, что поспешность неразумна. Но, по мере того, как он говорил, Елена чувствовала … Нет, не разочарование ребенка, которому не дали желаемую игрушку или лишили сладкого за обедом, а обиду. Она не понимала, почему он говорит о ее загубленной жизни? Нельзя, потому что она может стать вдовой? Но, разве она сможет жить и радоваться, если его не станет?
Карпова еще не смогла оценить и понять всей силы заботы и любви Оболенского. За его словами она увидела лишь недоверие к твердости ее решения соединить с ним свою судьбу, какая бы они ни была.
- И я люблю тебя, - сквозь навернувшиеся слезы обиды прошептала Элен.
- Люблю и помню, что решила соединить свою жизнь с военным, который не всегда может располагать собой. Если бы война началась на другой день нашей свадьбы, ты считал бы, что испортил мне жизнь? – Подобно многим своим подругам, она не уносилась мыслями дальше алтаря, и все тонкости супружеской жизни для нее были чем-то далеким. Элен знала, что должна будет вести хозяйство в доме и то, что у супругов может быть общая спальня. От мысли, что когда-нибудь Евгений может спать в одной комнате с ней, более того, в одной постели, она почувствовала, что краска заливает ее щеки, делая их горячими, а на шее запульсировала  жилка.
- Ты... Ты... Как ты можешь так говорить? - Элен прикусила губу, чтобы не сказать лишних слов, о которых она может потом пожалеть. Он прав, а она не права... Но если он готов умереть за нее, за страну, то, что ей эти годы вдовства? Зачем ей вообще жизнь без него?
- У меня не будет будущего без тебя, - в порыве чувств, она тоже опустилась на одно колено, чтобы их глаза были на одном уровне. Оболенский все еще держал ее руки в своих руках. Элен приложила одну из его ладоней к своей груди, туда, где часто билось сердце.
- Мне все равно, что будут говорить люди, ведь Господь все знает. Мы сохраним тайну нашего венчания в своих сердцах. Если с кем-нибудь из нас что-то случиться, то мы встретимся в раю. – Ей почему-то казалось, что стоит им сейчас расстаться, то это будет навсегда, поэтому внезапно возникшая мысль ей казалась голосом свыше.

Отредактировано Елена Оболенская (2017-03-09 15:10:36)

+5

12

Оболенский вздрогнул всем телом, и напрягся как струна, от этого прикосновения, от ее жеста. Ладонь точно обожгло, протянулось по позвоночнику сладкой дрожью, потому что почувствовал он под своей рукой не ткань, не кружева, а...
Он машинально вывернул кисть, обхватывая ее руку, и на этот раз даже не в порыве нежности, а для того, чтобы прервать это прикосновение, к чуду, которое своей близостью, и одновременной недоступностью, сводило с ума. И, о Господи, если бы так просто же было бы призвать к порядку свой собственный взвинченный эмоциями и чувствами организм.
Ее слова на миг смешались у него в голове. Так, что даже страшное " У меня не будет будущего без тебя", прошло лишь фоном по сравнению с овладевшей им бурей, борьбы желания с рассудком.  Выпустив ее руки, он обхватил Элен за плечи, притянул к себе, и вгляделся в упор в ее глаза. Сердце колотилось так, что он слышал его лихорадочный стук в собственных ушах.
Не безумие ли? Где был бы мир, если бы не было безумцев.
Что она говорила? Встретимся в раю?
- Мой рай - это ты - прошептал Оболенский не думая, что, собственно говорит. И изо всех мыслей затеявших сутолоку в голове, вдруг возникла лишь одна - а почему бы и нет? В конце концов, если брак тайный, то даже случись что-то с ним, она не обязана будет носить траур. Напротив! А что касается ее судьбы... Утраты невинности и прочего... Как знать, может ее слова и правда - знак. То, что юная девушка, даже услышав от него вслух все то, чего поначалу, в силу собственной наивности могла и не принять во внимание, тем не менее, уже осознанно повторяет свое желание, призывая в свидетели Господа, то быть может этот брак, как нечто свершившееся, как незримая цепь связывающая двоих, вытянет его обратно, убережет, и вернет назад, к ней? Много ли девушек сказали бы то, что сказала она сейчас? Верно, ни одна.
Сердце застряло где-то в горле, и он судорожно вдохнул, порывисто прижимая ее к груди. Так и будет. Не может, не должно быть иначе. И каким счастьем будет уверенность, что его ждет обратно не просто невеста, но жена!
- Хорошо. - Евгений сам не заметил, как выдохнул это короткое слово, и заставил себя разжать объятия. - Тогда поторопимся.
Как все это произвести, он не имел ни малейшего понятия. Где среди ночи сейчас искать священника, как уговорить его провести обряд, как найти свидетелей, кольца, и прочее, обычные собственно хлопоты вообще не приходили на ум, но об этом будет время подумать, пока она переоденется, и конечно же у них все получится. Просто не может не получиться.
Он легко поднялся с колена, поднимая и ее, и разжал руки, отпуская.
- Переоденься.
И стремительно шагнул к окну, отворачиваясь, и опираясь обеими ладонями о подоконник.

+6

13

*Совместно
Спешно собираясь, надевая за ширмой платье, Элен была охвачена непонятным волнением. Еще немного и ее судьба будет неразрывно связана с Евгением. Ее участь, ее судьба решена. Хотя почему ее? Их судьба.
Одеваться самой, без помощи горничной было непривычно, крючки и завязки не хотели слушаться торопливых пальцев, а больше всего ее смущало присутствие Евгения. Пусть он и отвернулся к окну, да еще их разделяли ширмы, но сама мысль присутствия в ее комнате молодого мужчины была волнительна. А что, если в доме как-то прознают о приезде князя или маменька решит зайти к дочери? Нет, об этом лучше было не думать.
Всегда придирчивая к своим нарядам и украшениям Елена на свое предстоящее венчание надела едва ли не первое попавшееся платье. Белый шелк, вышитый гладью мелкими бутонами роз был перехвачен под грудью зеленой атласной лентой. Волосы, заплетенные в косу, были уложены на голове и закреплены шпильками. Желая украсить прическу, она потянула за соцветие палевую розу, вазочка, стоявшая на ее туалетном столике, наклонилась, а потом упала на пол, расколовшись на мелкие части.
- Ах! – воскликнула Элен, глядя на осколки.
- Это к счастью! – тревожно спросила она, подходя к окну и касаясь рукой плеча Оболенского.

Стоявший все это время отвернувшись, и сверливший взглядом осколки разбитого горшка на полоске влажной земли под окном, Оболенский, старавшийся сосредоточиться и составить план действий, и при этом отрешиться от раздающихся за ширмой шорохов, и связанных с ними ассоциаций, вздрогнул от ее вскрика, и едва удержался, чтобы не обернуться. Обернулся, лишь, когда почувствовал прикосновение и услышал ее голос совсем рядом, и посветлел лицом, выдохнув, казалось, первый раз за все время этого ожидания.
- Как же ты красива! 
И только потом, сообразив о чем она спрашивает, и соотнеся встревоженное выражение ее лица с жестом, и поглядев поверх ее плеча на фарфоровые осколки, улыбнулся.
- К счастью.
Собственно он не был суеверен, да и примет общеизвестных, собственно, толком никаких не знал. Знал разве что, что когда бьется зеркало это считается нехорошо, хотя не знал - почему именно нехорошо, да и никогда не спрашивал.
В Корпусе у них были свои приметы, не имевшие отношения к суеверию, и всегда безошибочные, к примеру, если Собака Крымский Хан, как называли учителя истории, сегодня не пахнет спиртом, то ему лучше не попадаться, если отец Амвросий с досадой шарит по карманам, пытаясь отыскать пенсне, то подремать на уроке Закона Божия не удастся, или, если Морковка, офицер-воспитатель семикурсников, за завтраком, морщась, отодвигает кашу, и пьет вместо завтрака один лишь пустой кипяток, то у его воспитанников будет прекрасный день и кошмарный вечер, потому что воспитатель как минимум полдня проведет в лазарете, в коленно-локтевом положении, проклиная того, кто изобрел клистир, а вторую его половину будет зол как сто чертей.
В армии приметы были тоже свои, и разбитые вазочки ни в одной из них не значились, а значит, почему бы не счесть что бы то ни было, добрым предзнаменованием?
Он приобнял девушку за плечи, с восхищением окинув ее взглядом, и поглядел на дверь.
- Дверь заперта? К тебе сейчас никто войти не должен?

- Я никого не жду, - покачала головой Элен, даже не задумываясь, что и Евгения она тоже не ждала сегодня после того, как он, попрощавшись, уехал к себе домой.
- Подожди, я сейчас, - она быстро, стараясь ступать только на мыски своих легких туфелек, подбежала к двери. Прежде чем открыть ее, она приложила ухо к двери и прислушалась. Все было тихо. Для того чтобы удостовериться, она тихо и плавно нажала на дверную ручку и осторожно, молясь о том, чтобы петли были исправно смазаны, открыла дверь. Она открылась бесшумно и Элена осторожно вышла в смежную комнату. Стеши, как она и предполагала, там не было, хотя постель и была расстелена на диванчике.
Вернувшись в свою спальню, она первым делом повернула дважды в замке ключ и подошла к Евгению.
- Горничная ушла и, скорее всего до утра.
Елена вертела в руках ключ, больше от волнения, чем от того что не знала куда его деть.

Оболенский осторожно вынул из ее руки ключ, вставил его в замочную скважину, повернул на четверть, и оставил в замке, чтобы никто с той стороны не смог открыть эту дверь другим ключом. Хотя того, кто на самом деле захочет открыть - дверь не остановит, но все же...
Он бросил взгляд на часы. Было около одиннадцати. Алексей наверняка еще не спит, если он еще дома, да и Федор Константинович тоже. При мысли о том, что будет, если их увидят при побеге, ему неожиданно стало весело, и он тряхнул головой, отбрасывая волосы с глаз, и улыбнувшись с облегчением, азартно и легко, как в Итальянскую, когда, отправляясь на вылазку или в бой, все сомнения и мысли неожиданно отходили куда-то прочь, и оставалось лишь дело, которое надо было сделать, и пьянящий азарт в крови, который почему-то называется бесстрашием, а он воспринимал чем-то вроде хмеля пробуждаемого опасностью.
- Идем! - он потянул девушку к окну, перекинул через подоконник одну ногу, потом другую, удерживаясь с секунду на руках, и спрыгнул вниз, слегка отбив ноги, но вполне удачно. Приземлившись - огляделся во все стороны, посмотрел вверх, и повернулся к окну, протягивая вверх руки
- Прыгай!

Елена села на подоконник и посмотрела вниз. До земли было недалеко, ее внизу готов был поймать Евгений, но она все равно медлила, последний раз оглядывая комнату.
- Минутку, - прижав палец к губам, девушка скрылась в глубине комнаты, но лишь затем, чтобы потушить свечу и прихватить со стула большую шаль.
Высоты она не боялась, но все равно постаралась осторожно скорее соскользнуть, а не прыгнуть с подоконника вниз, туда, где ее ждали сильные и надежные руки Евгения.
Этот побег из собственного дома, с собственным женихом был самым захватывающим событием в ее жизни. Вечер, плавно переходящий в светлую серую северную ночь казался упоительным. Кусты чубушника скрывали их от основной части сада, но Элен все равно вздрогнула, когда заслышала колотушку сторожа, обходившего дачный сад. Залаяла соседская собака, заслышав колотушку, ей отозвалась их дворняга, лениво звякнув цепью. Дом жил обычной своей жизнью, никто и не предполагал о маленьком судьбоносном заговоре двух любящих сердец.

+4

14

* Совместно

Молодые люди перебежали через сад, пригибаясь, словно воришки. Пьянящая веселость, дух приключения, не проходили. Куда только девалось глухое отчаяние и тупая боль с которой он пришел под ее окно, чтобы проститься? Бред это все, недостойная слабость! Разумеется, все будет хорошо!
Отступили мысли и о походе, и о будущих боях, и даже в дальней перспективе не виделось ничего тягостного.
Корсар увидел хозяина издалека и с силой замотал головой сверху вниз, пытаясь содрать уздечку с ветки. Евгений с довольной улыбкой похлопал его  по шее
- Что, рад ты нам, разбойник? Сейчас поскачем, посмотри кого я привел!
Выпустив руку Элен, освободил повод, взлетел в седло, и, выпорстав ногу из стремени протянул ей руку, и подставил свой сапог как ступеньку.
- Дай руку, и обопрись!

Увидев Корсара, Элен обрадовалась ему как старому доброму другу и не отказала себе в удовольствии погладить его по роскошной черной гриве. Она и не задумывалась, как или куда они поедут. Бежать на конюшню за второй лошадью означало не только терять драгоценное время, но и рисковать тем, что кто-то проснется в доме.
- Как же он красив! – не сдержалась она от негромкого восклицания, любуясь статью коня.
Одной рукой взявшись за руку Оболенского, другой она подобрала юбки, чтобы те не мешали, и, поставив ножку на импровизированную ступеньку, девушка почти с легкостью оказалась рядом с Евгением, который, подняв ее в седло, усадил боком на холку перед собой, и, крепко обняв одной рукой ее за талию, подобрал повод.

Евгений не стал рисковать, тычась наугад в незнакомые церквушки, крупой рассыпанные по окрестным деревням. До Петергофа было всего полчаса езды, и он пустил жеребца напрямик, через поля, минуя дороги, чтобы срезать путь. И фриз понесся своим характерным, высоким галопом, развевая по ветру гриву, которая хлестала их по рукам, с каждым скачком высоко поднимая передние ноги, и впечатывая их в землю с такой силой, что складывалось ощущение, что она вздрагивает под ними, и засвистел ветер в ушах, пьянящим ощущением скорости, под глухой стук копыт, и мерное взбряцывание колец узды. И несмотря на раннюю молодость, несмотря на то, что Корсар еще далеко не достиг того пика мощи и силы, которая отличает фризских лошадей, запаса его энергии и с лихвой хватало, чтобы легко нести на себе обоих всадников с такой легкостью, как будто бешеный галоп под двойной ношей был азартной, замечательной игрой, в которой он наконец-то мог развернуться во всю силу, и он мчался, как будто соревнуясь с ветром, торжествуя и выплескивая переполнявшую его силу и озорство, высоко держа голову, и не глядя перемахивая через бугры и норы, под беспредельным блекло-серым небом белой ночи.
Петергоф встретил их сонной предполуночной тишиной. Городок, вся населенный преимущественно теми, кто служил в Большом дворце, и теми, чья жизнь кучковалась вокруг расквартированных там лейб-гвардейских полков, всегда вымирал после отбоя. А сейчас, учитывая что полкам предстояла пробудка на два часа раньше обычного, с тем, чтобы с рассветом уже вступать в Петербург - и вовсе царила мертвая тишина. Переходя с галопа на рысь и обратно, Корсар донес обоих своих всадников до городка менее чем за полчаса, и топот его копыт гулко отдавался по мощеной мостовой главной улицы.
Немалых трудов стоило Евгению успокоить разгоряченного жеребца, который, хоть и покрылся хлопьями пены под ремнями оголовья и подпругой, но все же, никак не желал идти размеренным шагом и яростно мотал головой на попытки его угомонить. Из нескольких церквей, находившихся в Петергофе, он мог с уверенностью рассчитывать только на одну. На полковую церковь Лейб-гвардии уланского полка, которая находилась, по счастью, за территорией казарм, хоть и забор в забор с ними.
И, когда он соскочил с коня, привязал его у заборчика, и снял с его спины Элен, он чуть ли не дрожал от возбуждения, бурлившего в крови, как перед боем.
Ничего не говоря, прямо на улице - он привлек девушку к своему лихорадочно колотившемуся сердцу, прижал крепко-крепко, зарываясь лицом в ее волосы, чтобы вдохнуть вновь этот упоительный аромат ландышей, а потом улыбнулся, отстранившись, и взяв за руку, повел с собой.
Отец Валентин проживал вместе с попадьей и детьми в крошечном домике, между церковью и казармой. Двое его мальчишек вечно крутились на плацу и в конюшнях, а попадья, добрейшая женщина, то и дело угощала улан пирожками и блинами. Она же держала нескольких женщин, которые шили и стирали офицерам, и почиталась матушка Дорофея среди служивых едва ли не более, чем ее супруг.
Она и открыла дверь, когда Оболенский стукнул в нее молоточком. В необъятном, не по лету теплом капоте и чепце с таким количеством оборок, что ее голова казалась похожа на огромный торт, украшенный взбитыми сливками, с тремя подбородками и теплыми, несмотря на неурочный визит глазами, окруженными лучистыми морщинками,
- Ой! Евгений Андреевич! Какими судьбами?  - она изумленно всплеснула руками, и широко распахнула дверь. - Проходите-проходите! А...
И не успев спросить "А что случилось?" она углядела рядом с офицером девушку, и уставилась на нее с неприкрытым удивлением, переходящим в восторг, и неудержимое любопытство, который овладевает каждой добродушной женщиной в почтенном возрасте, при виде красивой пары. От прямого вопроса, она во всяком случае умудрилась воздержаться, зато устремила на Оболенского горящий хитрым бабьим любопытством и лукавством взгляд.
Евгений сжал руку Элен, поблагодарив женщину за радушие слегка нервной улыбкой
- Спасибо, матушка. Мне бы отца Валентина повидать.
- Так старик, поди, спит уже. С курами лег сегодня, ему-де в поход выступать завтра. Ему- да в поход, вдумайтесь, а? - попадья залилась смехом, схватившись за бока, и по-видимому совершенно не опасаясь разбудить домашних, и продолжала, смеясь. - Совсем из ума выжил ей-богу, говорила ему сто раз, пошли дьяка! Так нет, пыл взыграл, надобно, говорит, быть при воинах на ратном пути! Ой, не могу! Ему - да на путь ратный, поди всех врагов распугает одним только храпом своим! - А вам-то он зачем понадобился?
Евгений прикусил губы, давя улыбку - веселую и смущенную одновременно, бросив на Элен заговорщицеский взгляд, и, не таясь приобнял ее за плечи, обращаясь к хозяйке.
- Повенчаться хотим, матушка. Завтра ведь правда в поход, и мне тоже.
Дорофея, аж рот разинула, в беззвучном "А-аххх!", с заблиставшим в глазах азартом и восторгом. Все-таки, верно, видимо, говорят, что в глубине души каждой женщины, в определенном возрасте, живет неуемная сваха, и несколько секунд смотрела на молодых людей, переводя взгляд с одного на другую, а потом всплеснула руками.
- Ах вы мои хорошие! Ну-ка идите-ка сюда! Ай ты, красавица какая, иди, иди, не бойся, я не кусаюсь. - она бесцеремонно сгребла Элен в охапку, втащила ее в двер, и звонко расцеловала в обе щеки - Ай как здорово, ай ты моя умница, храбрая какая! Идем-идем на кухню.. -и не давая даже пикнуть, повела ее в дом, обернувшись через плечо. - А вы, Евгений Андреевич, бегите наверх, да разбудите моего старика! Да скажите, что ежели он, лодырь несчастный, ворчать начнет, то я сей час за ним сама приду, да такого устрою, что он завтра в походе ентом вашем мух меж собой венчать будет, прости Господи! Идем, деточка, идем.

+3

15

Елена сначала с испугом, а потом и с интересом посмотрела на попадью, которая никак не походила на тех, которых ей доводилось до этого видеть. И она в ответ сжала руку Евгения и уткнулась лицом в его плечо, смущаясь смотреть в лицо матушке. Осмелилась она посмотреть на попадью лишь тогда, когда Оболенский сказал цель их визита, и та бесцеремонно расцеловав ее в обе щеки, увела на кухню.
- Садись сюда, - указала попадья на лавку около широкого стола, - в горницу потом пойдем, а сейчас первым делом самовар поставим. Как тебя звать-то, красавица?
- Элен… - привычно назвала себя Карпова, а потом спешно добавила, - Елена Федоровна Карпова.
- А меня называй матушкой Дорофеей, - представилась попадья, щупая успевший остыть самовар, да подкладывая туда угольев.
- Ковшик вон с полки возьми, да принеси воды из кадушки, воды в самоваре маловато, - бесцеремонно распорядилась попадья, поглядывая на свою нежданную гостью.
Елена удивилась такой просьбе, но послушно взяла деревянный резной ковш и, оглядев кухню, нашла большую деревянную кадушку, в которую могло поместиться ведер пять воды. Зачерпнув воды, Элен принесла ее к самовару и подала попадье.
- Мне то она зачем? А? Лей в самовар. Самовара никогда не ставила что ли? – Добродушно усмехнулась матушка.
- Не ставила, - простодушно призналась Элен, и, привстав на цыпочки, вылила воду в самовар.
- Вот и славно, - кивнула головой Дорофея, усаживая рядом с собой на лавку девицу.
- Все надо уметь, коли замуж собралась, да еще за военного, - добродушно, без назидания, но уверенно сказала она Елене.
- И, давай, пока мужчины между собой толкуют, мы и с тобой поговорим. Родители знают? К чему такая спешка? Или грех надо скрыть? Говори, не бойся, Господь и так все знает. И не лги мне. Считай, что на исповеди.
Елена и не думала лгать попадье, тем более, что скрывать ей было нечего.
- Мы помолвлены с благословления родителей, - тихо ответила она, глядя больше на чисто выскобленные доски стола, чем на матушку Дорофею.
- Свадьба должна быть осенью… А он утром уходит в поход, - пояснила Карпова.
- И ушел бы, и подождала бы, - ответила попадья, пристально смотря на девицу.
- Я и буду ждать. Буду, но хочу, чтобы ждала как мужа. Греха между нами нет, - Элен смутилась, но честно взглянула на попадью. – Не было греха. – Еще раз уверенно добавила она, вдруг поняв о каком грехе идет речь.
- Повенчавшись, мы будем вместе всегда, даже когда один из нас покинет этот мир. Если с ним что-то случится, - она суеверно побоялась произнести слово «смерть», - то я в свое время встречу его на небесах.
- Ну, ну, - матушка лишь похлопала Карпову по руке.
- Вот, слышишь, самовар начинает закипать, ишь, поет прямо. А вон и лестница скрипит, никак жених твой с батюшкой нашим спускаются. Давай ка скатерть быстро расстелем, да вот ватрушки с ягодами с вечера остались, ставь на стол, а я чашки достану.
- Причащалась давно? – спросила она Карпову.
- В последний день поста, после вечерней, - ответила Елена, вспоминая последнее посещение церкви накануне дня Петра и Павла.
- И то вовремя решили, во время поста нельзя венчать, да и по четвергам тоже. А до пятницы немного осталось, - попадья посмотрела на простенькие ходики (небывалую роскошь) висевшие на кухне. До полуночи оставалось всего четверть часа.

* 1805 год старый стиль
05.06 - 28.06 - Апостольский (Петров) пост
29.06 - Церковный праздник Апостолов Петра и Павла - четверг

+5

16

Каким чудом Оболенскому удалось уговорить сонного попа покинуть теплую кровать, да еще и одеться, и спуститься вниз -  осталось тайной за семью печатями. Сыграло ли свою роль разрешение за подписью командира полка, или убедительнее оказались куда более приземленная бумага, имевшая твердый номинал, но, дело кончилось тем, что отец Валентин, огромный и грузный, с бородой лопатой, и гулким, точно церковный колокол, голосом, все же спустился вниз вместе с молодым ротмистром, и, вяло отмахнувшись от азартно накинувшейся на него жены, уселся за стол, почесывая объемистое брюхо, послав, предварительно разбуженного младшего сынишку отпереть церковь.
Оболенский, которого неторопливость священника заставляла ощущать себя как на иголках, промучился с пять минут, в течение которых поп обстоятельно цедил чай из блюдца, и тоскливо поглядывал на ватрушки, коих перед обрядом есть было нельзя, и, чтобы не тратить времени, вверив Элен матушке Дорофее, помчался в казармы. Тайное венчание или не тайное, а Смолин бы в жизни не простил другу, если бы тот обошелся без него в столь знаковом событии. Сокращая путь, Евгений прямо от домика священника перемахнул через забор, отделявший приход от казарм, и пулей взлетел по наружной лестнице дома офицеров на второй этаж. Растолкать Михаила оказалось делом нелегким, а тот, не разобрав, спросонья, кто его будит - так недвусмысленно выразил свое недовольство таким жестоким издевательством над едва-едва заснувшим человеком, что разбудил и своего соседа по комнате - штабс-ротмистра Хвостова, невысокого, хрупкого и нервного молодого человека, которого солдаты из его полуэскадрона неуважительно окрестили "Зайчехвост".
Когда Оболенский рассказал другу - зачем собственно, за ним явился, Смолин пришел в восторг, и несмотря на озадаченные протесты Евгения, принялся тормошить Хвостова, требуя, чтобы тот пошел с ними. Михаил Смолин и вправду умел уговаривать. Оболенский никогда бы не поверил, что Зайчехвост не только согласится замолчать самовольный побег Смолина из казармы накануне выступления, для участия в столь сомнительном мероприятии как тайное венчание, но и согласится принять участие в этом самом мероприятии.
И ведь верно, запоздало понял Евгений, возвращаясь к церкви с обоими офицерами, их которых один прямо-таки лопался от любопытства и азарта, а второй ежеминутно оглядывался, точно опасаясь погони. Для венчания ведь нужны свидетели.
Отец Валентин, появившийся в церкви практически одновременно с молодыми людьми, громогласно осведомился - когда новоявленный жених удосуживался исповедаться и причаститься, а потом поинтересовался - имеются ли кольца. Вопрос поставил Оболенского в тупик. Он, конечно, подарил Элен на помолвку кольцо, но венчальных колец, для свадьбы назначенной лишь на осень, еще не заказывал. Положение спас Смолин, куда лучше своего друга ориентировавшийся в церковных делах, и напомнивший ему о существовании церковной лавки.  Священник, очень недовольный тем, что ему пришлось отпирать еще и лавку, бурчал что-то себе под нос про неуемных и безалаберных молодых людей. Поскольку в полковую церковь, помимо солдат, заходили еще и самые простые люди, жители окрестных кварталов, в лавке и вправду нашлись и венчальные свечи, и кольца - дешевенькие и простые медные и серебряные. Оболенский, не глядя, заплатил за пару узеньких серебряных ободков втрое более того, чего не постеснялся бы запросить и самый модный ювелир на Невском за полновесные золотые, а Смолин, решивший поддержать дух доблестного служителя кадила, сопроводил сие действо еще и вдохновеным спичем, в котором сравнил последнего с его легендарным тезкой, венчавшим римских легионеров. Сравнение, впрочем, оказалось не слишком вдохновляющим, и священник скрылся в ризнице с выражением весма озадаченным, а Оболенский торопливо отправился за Элен, которую, к тому времени, добрая попадья не только напоила чаем с ватрушками, но  и умиляясь романтическому порыву девушки, убрала ее волосы цветами.
Сердце колотилось где-то в горле, когда Евгений повел девушку в храм. От странного волнения трудно было говорить, и слова не шли на ум, и когда они переступили порог церкви, он, вместо того, чтобы перекреститься, поднес ее руку к своим губам.

Отредактировано Евгений Оболенский (2017-03-12 23:43:32)

+4

17

На ее венчании не было многочисленных гостей, экипажей, убранных цветами, свадебного поезда, благословления перед выходом из дома, ее не ждал у церкви жених. Они с Евгением поступали против всех традиций и правил, кроме одного. Они пришли в храм соединить свои судьбы и души на всю оставшуюся жизнь.
Пока Евгений вел ее в храм, ей казалось, что все так просто и естественно, что не может быть иначе. А когда она переступила порог и взглянула на темные лики святых, глядевшие из-под золотых риз, ей стало не по себе, и она мысленно произнесла короткую молитву. «Господи, помилуй», - взгляд на ближайшую фреску, украшавшую стену притвора и Елена тепло улыбнулась. Фреска изображала свадебный пир в Кане Галилейской, напоминая прихожанам, что совершением во время него своего первого чуда Иисус Христос установил и освятил таинство брака.
Церковь была освещена лишь свечами, зажженными около образов, да в двух высоких подсвечниках, а вот люстра была темна. Но даже это скудное освещение, отражаясь от золоченых рам и окладов икон, создавало удивительно теплый свет.
Елена Федоровна без дрожи в руках уверенно приняла венчальную свечу, слушая песнопения на клиросе. Хор состоял из попадьи и двух ее сыновей, их голоса звучали чисто и слаженно. Чуть погодя к ним присоединилась еще старушка, которая, как потом оказалась, была родственницей отца Валентина.
Сам же батюшка в камилавке, облаченный в тяжелую серебряную ризу читал положенные молитвы.
- Благословен бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков, - сочным голосом певуче выводил отец Валентин и его слова наполняли всю церковь, которые отражаясь от стен, угасали под сводами.
- Боже вечный, расстоящияся собравый в соединение, - читал батюшка
певучим и раскатистым голосом, - благословивый Исаака и Ревекку, благослови и рабы твоя сия, Евгения, Елену, наставляя я на  всякое  дело  благое. Яко милостивый и человеколюбец бог еси, и  тебе  славу  воссылаем,  отцу,  и сыну, и святому духу, ныне и присно и во веки веков.
- А-ами-и-нь,  -  подхватил немногочисленный хор на клиросе.
- Обручается раб божий Евгений рабе божьей Елене, - священник надел наполовину пальца Оболенского кольцо, затем, проговорив все то же самое в отношении невесты, надел и ей кольцо. Далее, перекрестив их кольцами, передал кольцо жениха невесте, а кольцо невесты жениху, после чего каждый надел кольцо другому.
Когда обряд обручения был завершен, перед аналоем был постлан отрез белого шелка и Евгений с Еленой одновременно ступили на этот ковер.
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались  ли они другим, и прозвучавших  ответов  началась  новая венчальная служба.
Над головами Оболенского и Карповой свидетели держали золотые венцы, которые отец Валентин потом надел на головы Евгения и Елены.
Для Елены Федоровны это была самая необычная служба. Если раньше, она просто читала положенные молитвы, налагала крестное знамение, то сейчас молилась со всей искренностью, она повторяла слова священника о том, чтобы Господь дал им плодородие и благословение, как Исааку и  Ревекке, Иосифу, Моисею и Сепфоре, и чтоб они видели сыны сынов своих.
Вся служба была наполнена для нее особым смыслом. Елена смотрела то на отца Валентина, то на Евгения. Она покорно и со смирением давала обеты, испила из одной чаши с Евгением разбавленное водой вино, шла вокруг аналоя, готовая так же вместе с мужем пройти весь земной путь, разделить с ним не только вино, но и радость и горе, все то, что ниспошлет им Бог.
Прозвучали последние слова молитв, с их голов сняли тяжелые венцы, и отец Валентин по-отечески улыбаясь, поздравил молодых с законным браком.
- Поцелуйте жену, и вы поцелуйте мужа, - торжественно обратился он к новобрачным, после чего взял у них из рук свечи.
Елена доверчиво и без излишнего смущения поцеловала в губы своего мужа, чувствуя при этом удивительную близость. Нечто новое, необычное до того момента, она чувствовала, что они теперь одно целое. И все вокруг было словно иным. Ей казалось, что даже сама церковь, лица окружавших их людей выглядели иначе.
Матушка Дорофея со слезами на глазах, которых она не стыдилась первая подошла поздравить молодых, целуя их в обе щеки.
- Благослови вас господь, деточки, - по-матерински перекрестила она каждого из них, а служка тем временем гасил зажженные свечи.

Отредактировано Елена Оболенская (2017-03-14 23:51:47)

+5

18

Жена. Теперь она - его жена! Евгений никак не мог в это поверить, когда принимал поздравления от друга, от сослуживца, от попадьи, никак не мог до конца это осознать, и все посматривал и посматривал на Элен, словно пытаясь увидеть в ней некие зримые перемены. Но не видел ничего, кроме тонкого серебряного ободка на пальце. Она осталась все той же. И все той же осталась щемящая нежность от взгляда в ее полупрозрачные зеленые глзаха, при проснувшемся вдруг осознании, что только что проведенный обряд, который обычно означал, что наутро супруги проснутся вместе, и будут жить, день за днем деля одну жизнь на двоих - для них, вот именно для них этого смысла не имеет. Веселый азарт, который бурлил в его крови до того, как-то незаметно исчез. Растворился в мерцании свеч, в мерном пении хора, в дрожи, пробежавшей по позвоночнику при ее негромких словах, которыми она связывала с ним свою жизнь. Надолго ли? И как в тумане прошло и окончание службы, и то, как после, уже выйдя из церкви, и распрощавшись с друзьями, они вновь мчались через спящие поля обратно, к даче, чтобы доставить ее домой, прежде чем кто-либо хватится ее отсутствия. Он молчал почти всю дорогу, будучи не в силах говорить, от состояния, когда сердце переполнено до краев пополам нежностью и горечью, и каждое слово, сказанное вслух, казалось бы совершенно лишним, нелепым, фальшивым. А истинным был бешеный галоп Корсара, ветер, хлеставший им в лицо, движение, которым он обнимал ее, теперь уже свою жену, и мучительная боль от осознания неминуемой разлуки, сейчас, отчего-то еще более сильная, нежели тогда, когда лишь четыре часа назад он ехал к ней.
Дача, погруженная в сонное молчание, встретила их полной тишиной. Также, боясь произнести хоть слово, Оболенский спрыгнул с коня, снял с него Элен, и до крови закусив губы поборол непреодолимое желание обнять ее сейчас, остановленный мыслью о том, что их могут увидеть.
Пригибаясь за кустами, они перебежали через сад, пересекли открытую лужайку, предварительно осмотрев все окна верхнего этажа, и добрались, наконец, до окна ее спальни, оставшегося открытым настежь. На узкой полоске земли под ним, все еще валялись осколки разбившегося горшка, и изувеченная падением герань.
Евгений молча посмотрел на Элен, потом на подоконник, и, прислонился спиной к стене, протягивая ей руки, положив одну открытую ладонь, поверх другой. Еще одна "ступенька", поставив на которую свою ножку, и удерживаясь за его плечи, а потом за стену, она выпрямилась, и он поднял ее вверх, так, что девушка смогла опереться руками о подоконник, и без труда забраться в комнату. 
Наверное, на этом следовало и уйти. Обряд проведен, тайна не нарушит ее репутации, и...
Он не успел додумать всего этого. Логика, трезвомыслие, все это было повержено в прах. Смолин бы никогда не поверил в то, что могут быть на свете моменты, когда Оболенский попросту не в состоянии мыслить. Ни о чем. Он и не мыслил, когда взобрался по проторенному уже маршруту, по многострадальной лозе, следом за ней, и так же молча, ничего не говоря, привлек девушку к себе, и прильнул к ее губам, словно в первый и в последний раз в жизни.
Провались в ад все войны и обязанности. Провались ко всем чертям долг и служба. Провались весь мир, белая ночь, щекотливо-двусмысленное положение, и все рассуждения о приличиях.
- Ты - моя жизнь. - выдохнул он почти с болью, отрываясь от ее губ. - Помни это. Всегда помни!
Она и была - жизнь. Она и была - счастье. Альфа и омега, сосредоточившиеся в хрупкой девушке, так доверчиво прильнувшей к его груди. Его жизнь. Его счастье. Его жена. Теперь - ведь и вправду жена, Господи.
Простые слова. Простые и правдивые, из самого сердца, но неожиданно, словно стало легче дышать, и распустился тугой узел, стягивающий ребра. И в ее глазах, в прозрачной зеленой глубине, в ее трогательном доверии плескалось тепло.
Обняв девушку, Евгений скользил ладонями по ее волосам, расплетая косу. Беззвучно падали к их ногам цветы. Вились между его пальцами темные, шелковистые пряди, пока он расплетал и распускал ее волосы, любуясь каждым мгновением ее преображения.
Как же давно он мечтал это сделать. И как же красива она была, с рассыпанными по плечам волосами, с улыбкой на поднятом к нему лице. И как мягки, нежны и доверчивы были ее губы, отвечая на его поцелуй, куда как более долгий, властный и глубокий, нежели те, что были раньше.
Она была - его жена. Жена!
Он был нетороплив и нежен, опасаясь испугать, встревожить ее невинную душу. Как будто вся ночь, а не какие-то жалкие три часа были в его распоряжении. Шепча у самых ее губ что-то невразумительное, что навечно остается между двоими, переходя от невинных ласк к более настойчивым, упиваясь ее запахом, ее стройным станом, одуряюще соблазнительными изгибами ее тела под тонкой тканью, ощущая тянущий жар собственного естества, и дрожь, от которой, казалось волоски на шее становились дыбом, он шаг за шагом, осторожно и постепенно вел ее по тропе, к которой ведет супружество. Казалось, прошли часы, дни, и годы прежде чем сам трепеща от опасения разрушить это хрупкое волшебство, он опустил ее на взбитые подушки постели, склоняясь над ней и шумя, сомкнулось над ними море, поглотившее обоих.
И промчались часы, как минуты, и растянулись в вечность секунды, нежных, терпеливых ласк, тихого, прерывистого дыхания, и жара двух тел, сливавшихся в одно, пока сладкая, опустошающая истома не убаюкала обоих, словно бы на ложе из облаков.
Тикали в тишине часы на мраморной полке над пустым камином. За окном послышалась первая, робкая еще трель жаворонка, который запел было, проснувшись, и тут же замолк, словно устыдившись того, что песня его означала бы окончание этой чудесной ночи, и необходимость прощания.
Оболенский, боясь шевельнуться, боясь лишний раз вздохнуть, чтобы не потревожить Элен, прикорнувшую на его плече, упоенный, восхищенный этим чудесным даром, подаренным ему, следил за минутной стрелкой, как смотрит приговоренный к смерти, в надежде силой своего взгляда задержать ее неумолимый бег.  Да только вот такие чудеса неподвластны даже влюбленным.  Он едва уловимо коснулся губами ее волос, не зная, спит она или нет, и осторожно приподнялся, чтобы не тревожа ее, переложить головой на подушку. Но она не спала, и при первом же движении Евгений увидел, как взметнулись ее длинные ресницы обращая на него взгляд, от которого захолонуло в душе, и одновременно стало тепло, словно в этой изумрудной глубине светил ему мягкий и ровный свет свечей.
- Не спишь...

+6

19

- Нет, я не сплю, - тотчас отозвалась Элен, как только Евгений заговорил. Она уже давно не спала, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его сон. Уснув у него на плече, утомленная случившимся этой ночью, она проснулась от непривычного для нее дыхания рядом с ней. Сложно было поверить во все случившееся за последние часы. Побег, венчание, откровения супружеской жизни, все это можно было бы посчитать сном, если бы он не был рядом с ней.
Елена знала, что вот-вот они должны будут проститься, чтобы ее муж (как это было торжественно непривычно называть Оболенского своим мужем) мог успеть на Дворцовую площадь. Знала и молча, любовалась его лицом, чтобы запомнить на долгие дни, а то и месяцы разлуки.
- Доброе утро любимый, - улыбнулась Элен и, приподнявшись на локте, поцеловала своего мужа, стараясь сделать это легко и просто, без лишней застенчивости. С одной стороны, после случившегося между ними ночью, это было просто, а с другой стороны для нее было еще непривычно делить постель с мужчиной, пусть даже самым близким и любимым в этом мире.
- Мне хочется сделать тебе небольшой подарок, - Елена провела рукой по волосам Евгения, перебирая их пальцами. Соблазн обнять его, чтобы почувствовать ответные объятья был настолько велик, что она просто испугалась своих желаний. Вместо этого, извинительно улыбнувшись, Элен встала с кровати, стыдливо спеша к ширмам, за которыми она оставила свой пеньюар, переодеваясь к венчанию. Где-то на полу, среди цветов еще несколько часов назад бывших частью ее наряда невесты, лежало и платье и нижняя рубашка, были брошены туфли и чулки, там же была и мужская одежда и оружие. Все больше походило на страстное свидание любовников, а не на первую брачную ночь княжеской четы.
Никто в доме не заметил ее отсутствия, ее горничная, судя по всему, тоже не ночевала в соседней комнате и Елена надеялась, что раньше восьми утра Стеша не побеспокоит ее.
Накинув на тело пеньюар, Элен вышла из-за ширм, держа в руках небольшую шкатулку. Присев на постель, она открыла ее и, перебрав несколько украшений, достала золотой овальный медальон с двойным вензелем «Е», выгравированным на крышке. Ставшую ненужной шкатулку, она поставила на пол, не желая лишний раз отходить от Евгения, желая хоть на минуту, но дольше побыть рядом с ним.
- Я хотела поместить сюда еще твой портрет после того, как мы поженимся осенью, поэтому там одна половинка пустая. – Элен нажала на застежку, и медальон послушно раскрылся на две половинка, в одной из которых за стеклом был миниатюрный ее портрет. Это была уменьшенная копия того портрета, который писался к ее дню рождению. Вторая половинка лишь поблескивала пустым стеклом.
- Возьми это на память, - закрыв обе половинки, она поцеловала вензель, который соединял в себе две заглавные буквы их имен, и протянула мужу украшение на ладони.
- Как жаль, что я не могу оставить себе на память твой портрет, но ты всегда будешь в моем сердце, - от переполнявших ее чувств рука немного дрожала. Или это дрожала она от утренней свежести, проникающей в комнату из открытого окна, а не от переполнявших ее волнений.

Отредактировано Елена Оболенская (2017-03-19 02:32:04)

+5

20

Пока она ходила - Оболенский успел натянуть штаны, нелепо свесившиеся с кровати, и явно не вписывавшиеся в чудесную картину озаренную предрассветным, робким еще светом, сменяющим серость белой ночи, и поднялся ей навстречу, очарованный этим нежным видением, которым предстала сейчас Элен в пеньюаре, с распущенными по плечами волосами. И слова ее, кольнувшие в самое сердце бесконечной нежностью и чувством вины, заставили едва уловимо дрогнуть уголки губ в улыбке, в которой мешалась любовь с горечью, а надежда с неминуемым отчаянием.
Но вот говорить это, хоть словом, хоть интонацией голоса позволить ей почувствовать то, что омрачало это счастье, вызвать к жизни то непроизнесенное, что грозной тенью стояло за плечом и могло одним мгновением перечеркнуть все их надежды - было немыслимо.
Он принял медальон, открыл и с добрых полминуты смотрел на чудесную миниатюру, а потом поднес ее к губам, как святой образок.
- Спасибо.
Глупое слово. Можно им одним выразить то, что тебе сейчас подарено гораздо больше чем серебряная игрушка с портретом внутри? То, что олицетворял этот медальон? Надежду!
Нельзя. Как и вообще нельзя выразить словами ничего из того, что достойно жить вечно в сердцах и мыслях.
Оболенский провел кончиком большого пальца по пустому стеклу во второй половинке медальона, описывая по кругу его рамку. Рычажок, который позволял его извлечь был достаточно удобно расположен, чтобы сделать это самому, не прибегая к помощи ювелира. И вдруг, осененный какой-то мыслью - он потянул девушку с собой к комоду, на котором стояла открытой корзинка с рукоделием, и торчали позолоченные кольца маленьких ножниц.
- Я заберу с собой кое-что еще. - Евгений, не спрашивая разрешения, вынул ножницы из корзинки, прихватил двумя пальцами прядь ее волос, поскользил по ней до конца, и отрезал с полвершка от самого кончика. - Смотри.
Отложив ножницы, он вынул стекло из второй половинки, свернул темную прядку в кольцо, вложил ее в овальное окно, придавил пальцем, и вставил стекло обратно.
- Теперь со мной будет не только твой образ, но и частичка тебя. - несмотря на все попытки улыбнуться, голос его прозвучал сдавленно. Что-то было не то. Что-то было не так. Евгений зажал медальон в кулаке, силясь прогнать это непонятное ощущение, а потом, прикусив губы - снова схватил ножницы, оттянул себе прядь волос над левым виском, и срезал ее под корень, скользнув холодным железом по коже головы. Бросил ножницы в корзинку, и повернувшись к жене, протягивая ей прядь, договорил.
- А с тобой - моя.

+6

21

Элен взяла светлую прядь мужа в ладошку, бережно провела по ней подушечками пальцев, а потом, зажав в руке полученное сокровище, обняла Евгения за шею, расцеловав в обе щеки.
- И как я сама об этом не подумала, - прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу. Сложно было выразить словами и даже мыслями все те ощущения, что царили в ее душе. Умиротворение? Покой? Или наоборот, легкая грусть от сознания того, что это прощальный подарок перед долгой разлукой.
- Я буду носить его в ладанке пока не куплю медальон для него, - пообещала Элен, глядя в лицо мужа, стараясь запомнить каждую черточку его лица, его улыбку, теплоту его взгляда.
Они так и стояли у комода, где в корзинке было неоконченное ее рукоделие. Следуя моде, она начала вышивать бисером полотно для бумажника, но работа продвигалась очень медленно. Теперь Элен жалела, что не была прилежна, иначе бы этот бумажник она тоже могла подарить Евгению. Решив, что раз с отъездом Оболенского у нее будут свободны все дни и вечера, то она посвятит их работе и потом отошлет ему бумажник уже в полк.
Осторожно, чтобы локон Евгения не разлетелся от резких движений или дуновения утреннего ветерка, Елена достала катушку ниток.
- Помоги мне, - попросила она Евгения, а потом с его помощью потом надежно перевязала локон. Поцеловав эту прядь, ставшую для нее уже реликвией, она завернула ее в шелковый лоскуток и убрала в шкатулку.
Часы неумолимо тикали, отсчитывая минуты, и она с неприязнью посмотрела на них.
Они были двумя безумцами, похитившими у Судьбы кусочек времени. Теперь, утром Элен смущалась того, что между ними произошло, избегала смотреть на обнаженный торс Оболенского, ставшего теперь ее мужем. Наклонившись, она подняла мужскую рубашку, лежавшую на полу в двух шагах от кровати и испуганно вздрогнув, замерла, услышав в этой утренней тишине едва слышный стук двери, а потом приближающиеся к ее комнате осторожные шаги. Кто-то постоял у двери, коснулся запертой ручки, а потом ушел. Послышался легкий скрип половиц в соседней комнате.
- Стеша вернулась, - тихо прошептала Элен улыбаясь. Горничной можно было не опасаться, у той тоже были свои секреты.
- Если бы они все знали, как я сегодня счастлива, - Елена продолжала улыбаться, но думая уже об отце, матери, о брате. Нет, она сегодня не хочет никого из них видеть. Она сошлется на недомогание, и весь день проведет в этой комнате, где каждая вещь будет напоминать ей о ее тайне.
- Пообещай мне писать с каждой почтой. Пиши обо всем, что сочтешь нужным, хоть две строчки в письме, но я буду знать, что ты… ты… - Элен не могла произнести простого слова «жив», словно не допуская того, что может быть иначе.
- Каждое твое письмо будет радостью для меня, - Елена смотрела, как собирается Евгений, ей даже чудилось, что Корсар на улице выражает свое нетерпение пофыркиванием. Или это рисовало ее воображение?
Вот уже Оболенский был почти готов, и молодая княгиня не выдержав, еще раз его обняла, шепча, как заклинание:
- Только вернись. Вернись. Вернись.

+5

22

Сапоги. Рубашка. Манишка. Мундир. Поясной ремень с пристегнутой к нему, и показавшейся этим утром непривычно тяжелой саблей. Портупея. Серебряный шарф, которым надлежало опоясаться. Привычно, механически, с усвоенной еще с Корпуса быстротой. Странно. Пальцы, застегивающие пряжку портупеи чуть заметно дрожали. И было холодно.
Холодно.
В первый день июля! Точнее перед самым утром первого дня июля.
Право, пустить коня в воды Адды под ураганным огнем с противоположного берега было легче чем проделать эти, самые простые движения. Легче, чем поднять голову, и взглянуть ей в глаза.
Легче, чем бросить взгляд на часы, стрелка на которых почти уперлась в цифру пять.
Там, в казармах лейб-гвардии уже наверняка отшумел свое сбор полка, выступающего в Петербург. Колонным строем уланы все же преодолеют этот путь дольше, чем один всадник, вольный гнать галопом и переходить на рысь по собственному усмотрению. Опоздать к смотру Евгений не боялся.
Зато боялся сделать этот последний шаг, и привлечь к сердцу женщину, которую менее трех часов назад сделал своей женой, а теперь оставляет, со смутным чувством, что может больше никогда ее не увидеть.
Но он шагнул. И привлек. И зарылся лицом в темную россыпь ее волос, вдыхая такой знакомый свежий, терпкий и сладковатый аромат ландышей.
И слышал лишь ее дыхание да тяжелые удары собственного сердца, которое отмеряло секунды, неумолимо истаивающие в предрассветной тишине.
За окном снова раздалась трель. Уже увереннее.  Еще одна.
Некстати вспомнились шекспировские строки о соловье и жаворонке. Ох, чего бы он не отдал за то, чтобы это и вправду был соловей. Но за окном пел жаворонок, возвещая наступление нового дня.
- Обещаю - шепнул Оболенский, приникнув к ее губам.
Что он обещал? Писать? Помнить? Любить? Вернуться живым?
Все сразу. Кроме, разве что, последнего, чего пообещать было невозможно.
А потом, разом отстранившись, он кинулся к окну, как прыгая с головой в воду, не оглядываясь, и не прибавив больше ни единого слова, словно боясь, что ему не хватит мужества уйти, если бросит на нее хоть один еще взгляд.
Земля ударила по ногам, слегка отбив подошвы. Кусты окропили пылающее лицо росой, пока он пробирался к низенькой, символической ограде.
Корсар не спал, и встретил недовольным похрапыванием. Антрацитовая шкура тоже была чуть влажной на ощупь.
Одним махом Евгений взлетел в седло, и помчал напрямик, через поля, срезая путь, к дороге, ведущей на Петербург.
И прямо перед ним во всю ширь неба разливался розовый свет, возвещая скорое появление солнца. Ало-золотого над мирными полями между Петергофом и Петербургом, которому менее чем через полгода будет суждено стать кроваво-красным солнцем Аустерлица.

- Эпизод завершен -

+6


Вы здесь » 1812: противостояние » Напрасно мирные забавы » С любимыми не расставайтесь